http://avchudnov.ucoz.net

ОЛЕКСАНДРІЯ і ДМИТРО ЧИЖЕВСЬКИЙ - сьогодення

chudnov — Tue, 21 Mar 2023 19:10:35 GMT

Чергова зустріч друзів Дмитра Чижевського відбулася в Олександрії у громадському просторі «КУБ». Ця зустріч під керівництвом психологині, медичного фізика Мар’яни Образкової стала продовженням одного з попередніх заходів «Дмитро Чижевський: від шанування до дружби», який провели у «КУБ ХАБі» в останні дні минулого року. Учасники ділилися враженнями від попередньої зустрічі, а також думками про те, хто для них Дмитро Чижевський і чим видатний земляк зумів «зачепити» кожного з них.

«Перше, на що хочеться звернути увагу, це те, що Чижевський на той час був настільки активною, передовою, прогресивною людиною! Навіть іноземці говорили, що це один із найкращих дослідників, популяризаторів української славістики, мови, філософії і так далі, хоча він і жив у дуже складний час без жодної підтримки… Нам зараз треба згуртуватися і продумати конкретні кроки, які привели б до того, що ми згадали Чижевського і взяли його за взірець. А у нього дійсно можна повчитися його працелюбності, любові до землі, на якій ти живеш, бажанню взнавати все більше і більше. Я це і використовую як правило у педагогічній роботі. Діти не запам’ятають самі твори Дмитра Івановича, але те, що весь час дізнаючись щось нове ця людина дійшла до таких висот – на це я роблю наголос у своїй роботі», – говорить викладачка філософії Олександрійського аграрного фахового коледжу Білоцерківського НАУ, депутат Олександрійської районної ради Тетяна Соловйова.

ЧИТАЙТЕ ДАЛІ https://ngr.com.ua/2023/03/18/chizhevskij-priklad-dlya-nasliduvannya/

Юрий ЛЮБОВИЧ - ЖИТИЕ - канун 80-летия

chudnov — Fri, 05 Nov 2021 20:48:35 GMT

ПИСЬМО ДРУГУ

в форме рассказа… или рассказ в форме письма…

Странная штука память. Прекрасно помню события полувековой (а может даже и больше…) давности, а что произошло вчера – смутно. Принял ли свою «дежурную» таблетку амприлана или что-то этому помешало? А вот когда-то (полвека назад) точно помню - не принимал. И не потому, что врач не прописал, а потому, что в медицинском «обиходе» такое лекарство, кажется и не существовало. Да и не выпускали его фармацевты. Ещё не изобрели или необходимости не существовало по причине стойкости российского мужика ко всяким трудно обнаруживаемым болячкам. Иммунитет голодных военных и сразу после них наступивших лет, оказывался столь могучим, что от головной боли достаточно было простого слабительного…

Вот сейчас точно помню, что собирался написать другу письмо, а получается рассказ. А может быть я и хотел написать рассказ воспоминаний о событиях давно ушедших дней, а получается письмо?

А какая разница? Ведь я пишу другу, а он поймёт (о чём речь) независимо от жанра.

Он-то поймёт, но и мне самому надо знать – о чём воспоминания? Одолевают сомнения.

Но память имеет свою силу: что было вчера - могу забыть, а события полувековой давности всплывают во весь рост.

Что делали? Что обсуждали? О чём спорили жарко и бескомпромиссно? Всё помню.

Впрочем – вряд ли так уж и ВСЁ. Но главное - то, что волновало нас ещё молодых, но уже достаточно амбициозных в своих профессиях - помню. Твоя забота – хор. Моя – сочинение для хора. Но ведь хор был не профессиональный, а учебный. Состоящий из учащихся музыкального училища. Они ведь совсем молодые. В сущности – дети ещё, но и у них свои амбиции. Им кажется, что они поют хорошо. Но чтоб делать такие выводы надо бы послушать со стороны. Но как? Эпоха магнитофонных, компъютерных и прочих записей ещё не наступила и споры без прочно звучащих аргументов застревали на полпути к истине. Но сводились к обсуждениям важнейших вопросов голосоведения и тембральных контрастов.

Обычная практика заменять отсутствие слабеньких теноров девчоночьими альтами вызывала сопротивление. Но а что было делать? Как увязать общее движение музыкальной мысли с рваной тембральной сутью? А как «расписать» по голосам какую-нибудь совсем простенькую фугообразную фактуру?. Эх! Хорошо было Генделю – он точно знал особенности тембров разных регистров мужских и женских голосов. Ему не надо было напрягаться в этом направлении: к его услугам были взрослые прекрасные профессиональные хоры Германии, Италии, Англии... Нам же где взять такие? Нет таковых под рукой в далёком, но прекрасном дальневосточье, а если конкретно, то в Хабаровске шестидесятых-семидесятых годов.

Именно там и звучали наши голоса о хоре, о хоровой музыке, о хоровом пении, о принципах голосоведения и о попытках поднять хоровое искусство до полного соответствия его с величественным Амуром, с бескрайними его просторами объятыми бесконечным множеством всевозможных заливов и проток. С возможностями любительской рыбалки и с тройной, четверной, пятерной (и т.д. до почти бесконечности…) ухой в закоптелом котелке над костром в сопровождении комариных туч…Вот это славное остинато комариного тысячеголосного стона сопровождает мои воспоминания уже не в качестве некоего ужаса, а в качестве почти обязательного «голоса» этой величественной фактуры естественного хора в канву которого вплетаются и утиное кряканье и потрескивание костра…

Память! Странная штука – память. С одной стороны – коварна (всё время намекает…), а с другой - благородна: не даёт забыть самые жизнерадостные и счастливые моменты. Но не только такие. Так, удалось же тебе «переселить» музыкальное училище в пригодное для занятий искусством здание! Правда, тотальная узколобость в союзе с завистью бездарностей не оставляет попыток вытравить этот факт из памяти. И это им иногда удаётся. Но память всё же сильнее.

Память! Странная штука! Но в незабываемости радостных и весёлых событий она безусловно первенствует. С каким восторгом она воскрешает эти события.

Помнишь свои попытки стать охотником? Сейчас – по прошествии изрядного времени нам с тобой ясно: не твоё это дело и призвание. Не лежит у тебя оно в одном русле с высоким творчеством. Но твоё упорство (как это – не лежит?) сделать его «своим» сметало (да и сейчас именно упорство не приемлет сопротивлений!). Однако неумолимое Время подтвердило, что не «твоё» дело охотничать. Охотниками рождаются, а не становятся… Время нам это показало, но память (странная штука…) сохранила замечательное событие на твоём пути к настоящему «своему».

Вспомни, как однажды мы на училищном «Пазике» выехали на утиную охоту. Приехали на «объект». Шофёр Женя пристроился на берегу протоки с удочками-закидушками, а мы вместе с коллегой Павлом занялись утками. Разошлись по большому заболоченному (с многочисленными открытыми от растительности чистыми озерками) лугу и стремились (подобно охоте на бекасов) «вытаптывать» несмышлёных и ещё непуганых птиц. Да, но день быстро шёл на убыль и мы стали сходиться к своему «Пазику». Над разведённым Женей костром уже забулькал котелок. Скоро будет полевой ужин. Такое событие великолепно само по себе. Это знают все заядлые рыбаки и охотники. Итак: - сошлись. А ты, Юра (охотник начинающий и малоопытный) приближался к нам позже всех. Ориентир – костёр. Мы уже у костра и вдруг раздаётся выстрел твоей новенькой двухстволки, а через несколько минут и взволнованный рассказ: «иду, а она вылетает…, стреляю и не могу в сгущающихся сумерках понять – попал ли? Ищу. Не нашёл. Значит (делаешь вывод) – промазал.

Переночевали и рано утром опять разошлись по знакомому полю. Я иду и вдруг натыкаюсь на утку. Явно ту, которую ты не нашёл вчера.

Хорошо! Кладу её под хорошо заметный и видный издалека кустик какой-то растительности. Но не разглашаю тайны. Собрались к завтраку. Завожу разговор о твоей вечерней стрельбе и предлагаю утку поискать. Приходим приблизительно на то место где вчера была стрельба (на самом же деле незаметно привожу к месту недалеко от того кустика с уткой). Начинаю по-серьёзному расспрашивать стрелка: где стоял? Откуда и с какой силой дул ветер? На какой высоте утка летела? С какой скоростью летела? Какое сделал упреждение? И ещё ряд «шибко умных», достойных бывалого охотника, вопросов. После чего последовало такое моё заключение: если всё было так как ты сказал, то утка должна лежать где-то рядом вон с тем заметным кустиком. Посмотрим! Подходим и находим утку. Восторгам нет предела: «вот что значит опыт настоящего бывалого охотника!» Эта мистификация просуществовала много лет. В какой-то момент и я о ней забыл. Но когда поведал тебе (уже жителю Кировограда и уже бросившего заниматься совсем не привлекавшим тебя делом – охотой), то хохоту не было предела. Память! Странная штука в своей неиссякаемой тяге и силе к воскрешению великих радостей жизни.

Вот она - теория и практика голосоведения. А ведь, действительно, в этом событии участвовали и законы голосоведения в виде соответствия всех (или большинства) компонентов события: скорость полёта утки (темп исполняемой хором музыки), высота её полёта над землёй (тесситура хора), постепенно набирание высоты (предъикт к кульминации), тишина после выстрела (генеральная пауза после кульминации), утренняя совершенно «неожиданная» находка добычи (кода MAESTOSO).

Память! Странная всё же она штука. Не только странная, но и универсальная. Она хранит не обязательно великие и радостные события. Спасибо ей! Спасибо! Увы, но она ещё и кладезь трагического, которое возвышает радостное и наоборот. Спасибо ей и за это. Мы ведь знаем, что Allegro усиливает впечатление от Largo и Andante, а Pianissimo после Fortissimo заставляет замереть. Знаем, что Pianissimo большого мужского хора оглушает. Но сейчас, в славный день 80-летия не будем говорить о грустном. Помолчим! Память от этого не пострадает. Пусть уважительно хранит всё: от великого, радостного и смешного, до великого, трагического и грустного. Такова её величественная роль и функция в этом неостановимом потоке событий и фактов именуемом жизнью.

Как- то так: то ли радостно, то ли грустно заканчиваю свой рассказ в рамках письма. А может всё же - письма в рамках рассказа?

БОРИС НАПРЕЕВ - Карелия. Осень 2021 года.

Напреев Борис Дмитриевич — композитор, музыковед, педагог. Доктор искусствоведения (2005). Лауреат премии «Сампо» (2003). Заслуженный деятель искусств Республики Карелия (1995). Профессор (1994). Член Союза композиторов Российской Федерации с 1970 г.

Родился 7 апреля 1938 года в д. Клюкино Хиславического р-на Смоленской области.

В 1956 году поступил в Омское музыкальное училище (класс домры).

С 1959 г. по 1962 г. служил в Советской армии (артист ансамбля песни и пляски Забайкальского военного округа).

В 1962 г. закончил с отличием Читинское музыкальное училище как дирижер хора, в 1967 г. Новосибирскую консерваторию как композитор (класс А. Ф. Яковлева, Г. Н. Иванова), в 1974 г. — аспирантуру при Ленинградской консерватории (научный руководитель Ю. Г. Кон).

В 1976 г. защитил кандидатскую диссертацию на тему «К изучению процессов интонационного обновления советской музыки (на материале симфоний Н. Я. Мясковского, С. С. Прокофьева, Д. Д. Шостаковича)», в 2005 году защитил докторскую диссертацию «Оркестр и фуга: проблемы взаимодействия».

Педагогическая деятельность

С 1965 по 1967 гг. преподавал в музыкально-педагогическом училище г. Новосибирска.

С 1967 по 1970 гг. – в Хабаровском училище искусств.

С 1970 по 1977 гг. – старший преподаватель и заведующий кафедрой теории и истории музыки Хабаровского института культуры, с 1977 г. – доцент.

С 1977 г. преподает на кафедре теории музыки и композиции Петрозаводской государственной консерватории им. А. К. Глазунова. Ведет курсы полифонии на теоретико-композиторском, фортепианном, народном отделениях, гармонию на исполнительских курсах, инструментовку у музыковедов, специализацию у музыковедов и композиторов, участвует в чтении коллективного курса «Введение в музыкознание».

Занимается общественной работой, проводит концерты-встречи.

Микола Садовський. СПОМИНИ З РОСІЙСЬКО-ТУРЕЦЬКОЇ ВІЙНИ 1877 - 1878 р.

chudnov — Wed, 05 May 2021 14:39:18 GMT

- Кіровоград, 1993. - 94 с.

Текст книги в PDF (46 MB)

ПІСЛЯМОВА ДО ПЕРЕВИДАННЯ

Перед тобою, читачу, твір Миколи Садовського "Спомини з Російсько-Турецької війни 1877 - 1878р.’’, виданий друкарнею Товариства "Час" у Києві 1917 року.

"Як чудово, Боже, ти збудував світ! Якими красними фарбами ти розмалював його, і все те для людей! Здавалося б, чого нам ще? Але нам мало. Ми бажаємо чогось, а чого, й самі не знаєм. І, ганяючись за тими незрозумілими бажаннями, з предки-віків проливаємо кров..." - ці роздуми з перших сторінок, можна сказати, задають тон усій книзі. Та несправедливим було б твердження про заабстрагованість міркувань автора. Хоча він і не береться давати всебічно обгрунтовану оцінку тим непростим подіям, про які офіційна історіографія й донині пише здебільшого як про фейєверк патріотичних та інтернаціоналістських поривів, лише де-не-де упускаючи обережні натяки на "плани царизму щодо Балкам" ("История Украинской ССР в десяти томах", т.4, К., 1983, с.446). Адже й тоді, поряд з ентузіастичною підтримкою визвольної боротьби братів-слов’ян (прикладів безліч, але то окрема тема), висловлювались і критичні судження. Микола Тобілевич (то згодом він стане великим артистом Миколою Садовським) - блискучий офіцер царської армії, який дістав георгіївського хреста (найвища нагорода!) за мужність і відвагу в боях на Шипці (Болгарія), - дає погляд, сказати б, із середини на ті події, на становище й почування вояків. І не раз тривожить його думка: "Навіщо все се? Кому користь? Кому воно потрібне?.."

Ще на початку походу вразила його зустріч у молдавському містечку Галаці з могилою гетьмана Івана Мазепи - "того славного патріота, що бажав здобути щастя і волю і честь своїй рідній, бездольній Вкраїні і, знесилившись у тяжкій боротьбі, поліг у далекій чужині, анафемою затаврований..." Гіркі, болючі сколихнула роздуми, що їх ще більш загострили роки (адже спогади писалися значно пізніше) й нові нещастя, яких зазнав рідний край: "Безталанна ти, моя рідна Вкраїно! Кому ти тільки не помагала здобувати волю і самостійність? Кого ти не підтримувала будити національні почуття та виробляти національну культуру? Всім. І ляхам, і москалям, і молдаванам. От і тепер, сидячи сама в неволі, в тяжкім ярмі, виставила синів своїх недобитків визволяти далеко вільніших за тебе - болгар із турецької неволі! А хто ж тобі допоможе скинути з своєї шиї те тяжке ярмо, яке необачно наділа собі ще за часів Богдана? Хто допоможе тобі здобути волю, як ти помагала?! Ніхто! Ніхто! Про тебе вже забули всі. Навіть синів твоїх підлітків у школі чужиничній навчають, що тебе ніколи й не було, а так собі, мовляв, клаптик російського народу, історичними хибами одірваний від своїх, а потім волею божою вернувся знов до своєї рідної російської хати. Діти малі, нерозумні вірять байці!.."

Чи не ще більшу біду вбачає автор у тій деморалізації людей, яку неминуче приносить війна. Річ навіть і не в тім, що занедбані, а то й окраджувані інтендантськими службами солдати змушені, у свою чергу, обкрадати місцеве населення. - тобто тих, кого вони прийшли визволяти. Особливо жахає те, що люди не просто призвичаюються до смерті (так що, скажімо, можуть зробити з трупів ворога вал і з-за нього спокійно стріляти), - вони починають ...знаходити в ній причину для радощів. З якою гіркою іронією розповідається про винахід офіцерський - давати солдатам франк, себто четвертак, за убитого турчина (як дешево цінувалось життя чоловіка!) - і про наслідки такої винахідливості: '’Господи, скільки радості, скільки реготу, коли стрілець не промазав, а попав..."
Чимало тут влучних спостережень - і щодо справжньої та удаваної хоробрості, й диких порядків, унаслідок яких так багато марно втрачено людей, і варварського понищення природи і ще багато чого...
"Авантюра російського самодержав’я" - таку вичерпну характеристику дає війні М.Тобілевнч (Садовськнй). Різко, саркастично коментує він царський маніфест про успіх у поданні допомоги гародам Балкан у боротьбі проти "угнетателів": "Який єзуїтський викрутас! Які красні блискучі слова, повні любові до пригноблених братів-славян! Які гадючі сльози, яка крокодило-братерська турбота, з кайданами в руках, про поліпшення долі братів болгар..." І тут же - крик душі про тридцятимільйонний рідний український народ, якому Указом 1876 року "ВИРІЗАЛИ ЯЗИК", - бо заборонено було не тільки книжки видавати, "але навіть пісню... яка дивувала і дивує і буде дивувати увесь світ - з дозволу визволителів балканських славян можна буде тільки мимрити носом, бо слова вимовляти заборонено". Наводить і простеньку стародавню пісню народну "Дощик" - у ...французькому "варіанті"... - як ілюстрацію абсурдності самодержавної системи, як один із незчисленних виявів трагедії українського народу.

Текст спогадів перед тобою, шановний читачу. Сам суди і про правдивість оповідача, і про неабиякий його літературний хист.

Онук І.К. Тобілевпча (І.Карпенка-Карого) Назар Юрійович нещодавно опублікував у журналі "Вітчизна" (№ 5-6 за 1991 рік) листи Івана Карловича. В одному з них - розповідь про ювілей композитора Миколи Лисенка и роздуми І.Карпенка-Карого, викликані тим рідкісним святом української культури: "Ні один народ в Європі не переживає того, що ми, українці, в 20-му столітті! Тоді як всі давно вже знають, хто вони, ми тільки починаєм довідуватись, тоді як усі давно в яснім признанні своїх прав національних і вселюдських мають задоволення і йдуть до ширших вселюдських бажань, ми тільки просипаємося, і все, що другі вже мають, треба здобувать! Коли француз, німець, поляк і інші відомі всьому світу, ми, мов яке дике плем’я, забуте і затерте, починаємо піднімать із темряви голову і лізти на гору, на слизьку гору, щоб звідтіля і нас побачили..." Це написано у січні 1904 року. А нині - чи не щось подібне відбувається знов? Тож - до праці, браття, - во славу рідної України!..

Лариса МОРОЗ.

_____________________

Мороз Лариса Захарівна, кандидат мистецтвознавства, старший науковий співробітник інституту літератури ім. Т.Г. Шевченка Академії наук України, член Спілки письменників та Спілки кінематографістів України.

_____________________

Книга перевидана за ініціативою співробітників заповідника - музею І.Тобілевича (Карпенка-Карого)

Хутір Надія при спонсорській підтримці керівника фірми "Наталія"

добродія В. П. ВЛАСЮКА.

Відпсовідальний за випуск - М.В. ХОМАНДЮК

ISBN 5-7707-3234-2

Здано до складання 22.12.92. Підписано до друку 12.01.93. Формат 60x84 1/16. Папір друкарський. Друк офсетний. Умовних друк.арк. 5,60. Облік.-видавн. аркушів 5,40. Тираж 10.000. Зам. №674. Ціпа договірна.

Кіровоградська районна друкарня.

__________________

Читайте ще -

Микола САДОВСЬКИЙ. Мої театральні згадки. - Харьків-Київ: Держвидав, 1930. - 134 с.

Самуил Мартынович ДУДИН - воспоминания друзей. - Л., 1930. - 21 с.

chudnov — Tue, 13 Apr 2021 10:54:10 GMT

СБОРНИК МУЗЕЯ АНТРОПОЛОГИИ И ЭТНОГРАФИИ, т. IX.

Скачать в PDF (4 MB)
__________________

Содержание:

~Памяти С. М. Дудина
Акад. Е. Ф. Карский

~С. М. ДУДИН
Э. К. Пекарского

~ВОСПОМИНАНИЕ О С.М. ДУДИНЕ
В. В. Бартольда

~ПАМЯТИ САМУИЛА МАРТЫНОВИЧА ДУДИНА
С. Ф. Ольденбурга
__________________

СПИСОК
ПЕЧАТНЫХ ТРУДОВ С. М. ДУДИНА.
Составлен Е. Н. Кубиш.

1. Предварительный отчет о поездке из Эрденицзу в Кяхту. Сб. Труд. Орхонск. Эксп. 1897.
2. Орнаментика и современное состояние старинных самаркандских мечетей. Изв. Арх. ком., 1903, вып. 7.
3. Отчет о работах с мавзолеем Шах-Зинда в Самарканде в 1906 г. Изв. Русск. ком. для изуч. Средн. и Вост. Азии, 1906, № 6.
4. Отчет о поездке в Самарканд летом 1908 года. Ibid. 1910, № 10.
5. Архитектурные памятники Китайского Туркестана. Из путевых записок (Отд. отт. из №№ 6, 10, 12, 22, 28 и 31 журн. "Архит. Худ. Еженед.", 1916).
6. Техника стенописи и скульптуры в древних буддийских пещерах и храмах Западного Китая. Отд. отт. из Сб. МАЭ, 1917, т. V, кн.1
7. Огюст Роден (очерк). НИВА. 1917, №49-50
8. Е. Цветков (очерк). Ibid.
9. Цветковская Галерея (очерк). Ibid.
10. В. Д. Поленов (очерк). Ibid.
11. Прянишников (очерк). Ibid.
12. Киргизский орнамент. «Восток», 1925, кн. 5.
13. К вопросу о технике изразцовых мозаик Средней Азии. Изв. ГАИМК 1925, т. IV.
14. Ковровые изделия Средней Азии. Сб. МАЭ, 1928, т. VII.
15. Фотография в этнографических поездках. Каз. муз. вести., 1921, №№ 1—2.
16. Фотография в научных поездках. Краеведение, 1923, №№ 1 — 2.
17. Резьба по дереву у киргиз. Зодчий, 1901.
18.Ковры Средней Азии. Столица и Усадьба, 1917.

ПАМЯТИ С. М. Дудина
_______________
Академик Е. Ф. Карский

~Доложено в заседании Президиума АН 13.V.1930 г.

В ночь с 8 на 9 июля 1929 г. скончался в Ленинграде от паралича сердца старый работник Музея антропологии и этнографии Академии Наук СССР Самуил Мартынович Дудин.
С. М. Дудин занял штатную должность заведывающего фотографическим отделом Музея антропологии и этнографии Академии Наук СССР в 1911 г., одновременно с 1914 г. заведывая Отделом среднеазиатских древностей, Отделом изображений, а также бесплатно исполняя обязанности секретаря совета Музея. Но фактически работа С. М. в Музее началась с 1893 г., в связи с его экспедиционными работами.
Еще будучи учеником старшего класса Елисаветградского реального училища, в 1887 г. С. М. был арестован по политическому обвинению и сослан в Восточную Сибирь — сначала в Верхнеудинск, а потом в Кяхту; пробыл в политической ссылке 5 лет. Руководитель Орхонской экспедиции Академии Наук академик и директор Музея антропологии этнографии В. В. Радлов, будучи в Кяхте, обратил внимание на прекрасные зарисовки С. М. и привлек его к работе в указанной экспедиции в качестве художника-фотографа. Благодаря ходатайству В. В. Радлова С. М. получил возможность вернуться из политической ссылки в столицу, причем вернулся сначала нелегально. В Петербурге С. М. поступил в Академию художеств, в класс художника И. Е. Репина, и в марте 1898 г. окончил курс Академии художеств, после чего был командирован Академией художеств заграницу для усовершенствования в искусстве живописи.
В 1893 г. С. М. участвует в археологической экспедиции В. В. Бартольда, теперь академика, а тогда молодого ученого, в Туркестан, где С. М. один проехал Чуйскую долину и вокруг оз. Иссык-Куля. В 1898 г. С. М. изучает самаркандские памятники, результатом чего была, между прочим, его печатная работа «Орнамент и современное состояние самаркандских мечетей» (Изв. Арх. ком. VII, 1903). В 1905 г. С. М. Произвел
раскопки, по поручению Русского комитета для изучения Средней и восточной Азии, в мавзолеях Шах-зиндэ в Самарканде и одновременно собрал богатые коллекции по древней среднеазиатской керамике для академического и Русского музеев. В 1908 г. С. М. опять предпринял экспедицию в Самарканд, результатом которой были его замечательные акварельные рисунки и фотографии старых архитектурных памятников Средней Азии. В 1909—10 гг. С. М. участвовал в экспедиции акад. С. Ф. Ольденбурга, изучая памятники буддийской живописи и скульптуры в Западном
Китае; результат изучения—работа «Техника стенописи и скульптуры в древних буддийских пещерах и храмах Западного Китая» напечатана в Сборнике Музея антропологии и этнографии. В 1914—15 гг. С. М. вновь участвует в экспедиции акад. С. Ф. Ольденбугрга в Китайский Туркестан.
Научные труды С. М. относятся главным образом к вопросам техника буддийского и исламского искусства Средней и Центральной Азии. Он был одним из крупнейших специалистов в области коврового дела, керамики и других отраслей художественной промышленности. Государственная «Экспертная комиссия» привлекла его в 1920—21 гг. в качестве эксперта по учету государственных ценностей; после того Внешторг и Госторг пригласили его консультантом при отборке и расценке больших партий ковров для экспорта. Государственный Эрмитаж, Русский музей и другие учреждения всегда приглашали С. М. в качестве консультанта по вопросам керамики и прикладного искусства. Гос. академия истории материальной культуры имела его в числе штатных «ученых сотрудников».
Перу С. М. принадлежит 18 печатных научных работ, список которых прилагается ниже. Сравнительно малая продуктивность в этом отношении С. М. объясняется его очень большою служебною нагрузкою. В Музее антропологии и этнографии С. М. в течение 20 лет безвозмездно исполнял обязанности секретаря совета, заведуя одновременно Отделами среднеазиатских древностей, изображений, фотографической мастерской и муляжно-модельной мастерской. Одновременно С. М. был бессменным секретарем Радловского кружка при Музее антропологии и этнографии, по избранию, с момента основания кружка в 1918 г.; работал в Географическом институте, потом в Ленинградском государственном университете, в Гос. академии истории материальной культуры и в Обществе художников им. Куинджи, в котором он был одним из членов-учредителей и заведывающим библиотекой. В Ленинградском государственном университете С. М. преподавал фотографирование на географическом факультете. Он и скончался на почетном посту своей университетской работы, командированный университетом в университетскую станцию в Саблино для руководства летними практическими работами студентов.

С. М. ДУДИН
___________
Э. К. Пекарский

~Из доклада Э. К. Пекарского в заседании Радловского кружка 12.XII. 1929, посвященной памяти С. М. Дудина.
~Э. К. Пекарский в своем докладе широко воспользовался автобиографией С. М., написанной им для Гос. академии история материальной культуры.

С. М. Дудин родился 19 августа 1863 г. в местечке Ровном Елисаветградского у., Херсонской губ., в семье сельского учителя Мартына Тихоновича Дудина, который раньше служил на военной службе, а, выйдя в отставку, поселился в местечке Селенастом того же уезда и стал учителем тамошней сельской школы.
С. М. с детства уже рисовал мелом на спинке деревянного дивана, на сундуке, на скамьях, на глиняном полу, на грифельной доске и на чем попало. Под впечатлением рассказов отца, он много рисовал из военной жизни и вообще все, что видел вокруг себя. Когда он начал заниматься в школе, то его рисунки получили более определенный характер.
По окончании школы С. М. поступил в Елисаветградское земское реальное училище, в котором до IV класса был земским стипендиатом, а потом учился за счет родителей.
Училище С. М. не кончил по причине его ареста в последнем VII классе. Сидел в Елисаветградской тюрьме, и когда родные и товарища навещали С. М., то он часто шутил, говоря: «Разве это тюрьма. Это — экономия. Приходит повар и спрашивает: «Паничи, що Вам на обід варити». Но для посетителей там было неприглядно: грязно и жутко. Из Елисаветградской тюрьмы С. М. с товарищами отправили в Московскую центральную тюрьму.
Из показания С. М., данного на предварительном следствии, явствует, что в г. Елисаветграде в 80-х гг. существовал кружок украинской «громады», который поддерживал связь с Киевом, занимался главным образом культурной работой и был единственной организацией, которая имела оформленное идейное лицо. Это было либерально-национальное объединение с общими народническими симпатиями. Члены кружка устраивали чтения литературы народнической школы и популярных статей по общественным вопросам. Это была подготовка для чтения настоящей революционной литературы. С. М. в этом кружке занимался переводами писателей народнической школы на украинский язык. Революционирование кружка шло довольно быстро; членов кружка не удовлетворяло чтение, и они попробовали выступить на путь более активной пропаганды. Ими гектографировались «Программа Исполнительного комитета» и «Воззвание к украинскому народу Исполнительного комитета», которые были разосланы местным интеллигентам и грамотным крестьянам.
В 1882 г. из Харькова приезжал руководитель для связи с харьковской группой «Народной Воли». Кружок был переформирован и ставил себе задачи: 1)серьезно ознакомиться с общественными науками и 2)готовиться серьезно к революционной деятельности. Он получил название «Елисаветградский кружок саморазвития». Когда 15—18 ноября того года руководитель уехал, то руководство кружком временно было передано С. М. В конце февраля этот кружок самообразования был переименован в народовольческий, и была установлена тесная связь с Харьковом. Активная группа, в которой был и С. М., занялась гектографированием прокламаций. Устраивались торжественные вечера, посвященные выдающимся революционным событиям: вечер 1 марта, вечер посвященный Карлу Марксу, и др. Зима 1883 г. была высшей точкой развития кружка, после чего начинается его упадок. Активная группа разъехалась, Дудин уехал в деревню, где, по ее поручению, резал печати и передавал их в город. Всего было вырезано 18 печатей.
В конце января 1884 г. С. М. посещал собрания рабочих на одной из квартир, читал им «сказку про то, как царь Археян хотел богу жаловаться», и просил их отлить коробку проектированного им разрывного снаряда. Рабочие обещали исполнить это. Он не объяснял им цели этого поручения, но они догадались сами. С. М., заинтересовавшись вопросом о взрывчатых веществах, задумал устроить сам разрывной снаряд в роде снаряда 1 марта, но проще, и с этой целью устроил снаряд из дерева, небольшой величины, начиненный двумя зарядами пороха. Снаряд этот он привез в Елисаветград, где и произвел пробу. Опыт не удался, и он решил сделать снаряд из металла, о чем и просил рабочих.
С весны 1884 г. в кружок снова вносится оживление. В мае возвращается С. М. Снова собираются остатки кружка, но было решено организации не устраивать, так как участников не удовлетворяла программа партии. В Харьков было передано желание, чтобы была выработана новая программа на общем съезде, пока же было решено делать все возможное для партии. Все лето отдельные члены кружка собирали деньги, делали подложные документы, подготовляли материал для гектографирования, а С. М. продолжал резать печати. Начавшиеся 10 августа аресты прекратили эту работу.
Еще в 1882 г. кружок стал завязывать сношения с рабочими, серьезную пропаганду и организацию среди рабочих. Для этой цели в декабре того года был прислан из Ростова рабочий Панкратов, которому пришлось много работать среди нетронутой рабочей массы; необходимую нелегальную литературу ему доставлял С. М.
Этот рабочий кружок тоже был разгромлен в августе 1884 г.
С. М. обладал несомненными организаторскими способностями и исполнял хорошо и точно всякое дело, за которое брался. Это была натура с несколько скептическим настроением. Народовольчество его не удовлетворяло, и он стал серьезно изучать Маркса, делал из него длиннейшие выписки и выработал теорию, по которой настоящий социализм должен прийти мирным путем и постепенно. Целых три года тянулось дело, и в конце концов С. М. без суда, в 1887 г. в административном порядке был выслан в г. Селенгинск Забайкальской обл. за участие в революционном кружке.
С. Е. Лабина в письме, посвященном памяти друга детства С. М., вспоминала фамилии товарищей, сидевших вместе с С. М. и сосланных, пишет, между прочим: «Я помню проводы их. В тюремном дворе мы стояли в стороне, принеся провизию для дороги. Хотелось плакать, а молодежь шутит, смеется... Наконец, мы простились со всеми и вышли за ворота. Они тоже двинулись к вокзалу. — За что вас шлют так далеко, спросила я. Да так, за пустяки: директору окна побили. Да еще кое за что; но лучше об этом вам не знать, а то, может случиться допрос какой, и будут вас терзать, мои милые сестрички, а мне жаль вас, ангелов».
С тех пор и до конца своей жизни С. М. к революционной деятельности не возвращался.
В Селенгинске, продолжая работы, которыми интересовался еще в училище, С. М. при содействии Главной физической обсерватории устроил метеорологическую станцию и вед наблюдения, собирал фольклорный материал среди русского населения, геологические коллекции и делал этнографические зарисовки у бурят. Весь этот материал передан им в Музей Восточно-сибирского отдела Географического общества. В Селенгинске же С. М. познакомился с Потаниными и для них рисовал сцены из бурятской жизни.
В 1890 г. переехал в г. Троицкосавск и поступил на службу в фотографию Н. А. Чарушина, где и пробыл до 1892 г. Отсюда, в качестве рисовальщика, участвовал в Орхонской экспедиции акад. В. В. Радлова и Ядринцева, с которыми добрался потом и до Петербурга, будучи амнистирован по ходатайству Г. Н. Потанина. В декабре того же года выдержав экзамен, С. М. поступил в б. Академию художеств, которую и окончил со званием художника, получив командировку заграницу на казенный счет. С 1893 г. С. М. Дудин работал в Музее антропологии и этнографии Академии Наук, в Археологической комиссия, в Русском комитете по изучению Восточной и Средней Азии и др. и участвовал в различных художественных выставках. В Музее антропологии и этнографии до 1911 г. работал приватно, а с 1911 г. до своей смерти состоял в числе штатных сотрудников в должности ученого хранителя Отдела древностей Восточного и Западного Туркестана, заведывающего Отделом изображений и фотографической мастерской, а также исполнял обязанности секретаря Музея и состоящего при Музее Радловского кружка.
За время с 1887 г. им выполнены следующие работы. В Селенгинске собран «Монголо-бурятский орнамент» (находится в Иркутском музее и в Музее антропологии и этнографии). В 1892 г. исполнен альбомрисувков монгольских древностей, изд. в «Трудах Орхонской экспедиции» Академии Наук в 1894 г. К 1893 г. относится рекогносцировочная поездка в Туркестан совместно с В. В. Бартольдом (ныне академиком), в которую С. М. выполнил ряд рисунков и фотографий и описание памятников древностей на пути от Ташкента через Верный вокруг Иссык-Куля, долину Арпа (хранятся в Азиатском музее и Музее антропологии и этнографии). В 1894 г., по поручению музея антропологии и этнографии, собрал на Украине этнографические коллекции и фотосъемку того же характера (находится в музее). Выполнил ряд таблиц для «Минусинских древностей» В. В. Радлова, изд. Археологической комиссии. В 1895 г., по поручению Археологической комиссии, выполнил около 200 негативов разм. 24x30 см с архитектурных памятников г. Самарканда и ряд прорисей и калек с мозаик и изразцов (в Гос. академии истории материальной культуры). В 1899 г. по поручению Этнографического бюро Тенишева, для Парижской всемирной выставки предпринял поездку к туркам-казакам Акмолинской и Семипалатинской обл. и заснял более 600 негативов по быту казаков (находятся в Гамбургском этнографическом Музее, отпечатки — в Музее антропологии и этнографии). В 1900—1902 гг., по поручению Этнографического отдела Русского музея, совершил три поездки по Русскому Туркестану и по Западной части Китайского Туркестана, где собрал большие этнографические и археологические коллекции и заснял более 2000 негативов по быту узбеков, таджиков, киргизов, туркменов и других народностей (находятся в Этнографическом отделе Гос. русского музея).
Во время поездок 1893, 1895—1902 гг. собрал богатый материал по орнаментике киргизов, таджиков, узбеков и туркменов. Обработанная часть этого материала по киргизам находится в б. Академии художеств и в Музее антропологии и этнографии. Материал по керамике — частично
в Гос. академии истории материальной культуры. В 1905—1907 гг. по
поручению Русского комитета по изучению Восточной и Средней Азии
С. М. совершил две поездки в Самарканд, где заснял более 1600 негативов
размера — 24x30 декоративной уборки (изразцы росписные и изразцовые мозаики) всех архитектурных памятников эпохи Тимура и Тимуридов
с отметками по натуре разницы в тонировке на специально изготовленных
таблицах (находятся в Музее антропологии и этнографии).
В 1909 и 1914 гг., по поручению того же Комитета, участвовал
в двух экспедициях акад. С. Ф. Ольденбурга в Восточный Туркестан и Западный Китай (провинция Ганьсу, урочище Чанфудун), где выполнил около 2000 негативов разч. 24x30 и 18x24 по архитектуре, скульптуре и стенописи древних буддийских монастырей и храмов, несколько десятков квадратных метров прорисей и калек; срезал и впоследствии укрепил и смонтировал более 250 м. стенописей и т. п. Заснял путь обоих маршрутов на пластинках небольшого размера (находятся в Музее антропологии и этнографии).

Воспоминания о С. М. ДУДИНЕ
______________
В. В. Бартольда

Я знал Самуила Мартыновича Дудина с 1893 г., когда Академия Наук поручила ему отправиться вместе со мной в Среднюю Азию для
ознакомления с памятниками старины, преимущественно в долинах рек Чу и Или. Экспедиция была предпринята по инициативе В. В. Радлова, который и в этом случае проявил стремительность своего темперамента. Ни тот, ни другой из нас не обладали необходимой подготовкой. Я успел приобрести некоторые, хотя в то время, конечно, очень скромные познания в области письменных источников, но не имел никакого опыта в деле изучения материальных памятников; С. М. принимал участие в 1891 г. в Орхонской экспедиции В. В. Радлова и напечатал «Предварительный отчет поездки из Эрденицзу в Кяхту»,1 где описываются развалины построек и старые могилы, но был совершенно незнаком с литературой о Средней Азии в том числе и о памятниках среднеазиатской архитектуры. Грандиозные самаркандские постройки произвели на него сильное впечатление; ничего подобного он не ожидал там встретить; только много лет спустя для него выяснилась зависимость среднеазиатской архитектуры от персидской. В общем, как видно и из сказанного в моем печатном отчете об экспедиции, С. М. был подготовлен для выполнения своей задачи лучше меня. При составлении отчета я не только воспользовался его фотографиями, эстампажами, чертежами и т. п., но воспроизвел из его записей, предоставленных им в мое полное распоряжение, описание многих памятников, даже таких, которые были осмотрены нами обоими.
В то время прямого железнодорожного сообщения с Туркестаном еще не было; мы ехали кружным путем через Москву, Нижний Новгород, на пароходе по Волге до Астрахани и по Каспийскому морю до Узун-Ада, оттуда по железной дороге в Самарканд, где тогда оканчивался рельсовый путь, из Самарканда в Ташкент на почтовых, из Ташкента верхом до Аулие-Ата и долины Таласа, где вследствие случившегося со мной несчастия (перелома ноги при падении с лошади) закончилось наше совместное путешествие. Из наших общих впечатлений в Европейской России, кроме осмотра построек приволжских городов, особенно Казани и Саратова с его Радищевским музеем, в моей памяти сохранилось впечатление от дней, проведенных в Москве, где тогда (в мае 1893 г.) праздновалось десятилетие коронования Александра III. Мы были свидетелями восторженных манифестаций, под впечатлением которых я сказал Дудину: «Можно подумать, что находишься в толпе сумасшедших». Он ответил: «Так оно и есть; сумасшедшие или мы, или они; в нашей нормальности сомнения быть не может; следовательно...».
Резкого революционного настроения у Дудина в то время уже не было. Он продолжал сочувствовать революционной работе, даже террористической, но для него самого период активной революционной деятельности уже миновал. Как след, оставленный ссылкой и в особенности этапным путешествием к месту ссылки, он тогда сохранял ненависть к солдатам. Не знаю, когда и в какой степени это чувство у него исчезло; знаю только, что он, в противоположность многим другим бывшим революционерам, не радовался поражениям царской армии в войне с Японией и видел в событиях этой войны позор для всех русских. Помню, как он после падения Порт-Артура спорил об этом с некоторыми товарищами по музею и сказал им: «Я чувствую себя так, как будто мне дали по роже».
Главным предметом мыслей С. М. было, конечно, искусство. По его мнению, первым шагом к установлению известности художника было принятие его картины на выставку передвижников; школы, еще господствовавшей тогда в Академии художеств, он не признавал. Когда господство перешло к передвижникам, С. М. работал в классе И. Е. Репина. Помню, как В. В. Радлов восторгался поступком С. М., когда он, уже имея возможность закончить свое обучение и получить диплом, добровольно решился остаться в классе И. Е. Репина еще на один год.
Этнографией вообще и бытом восточных народов в частности С. М. в то время не занимался; но у него уже тогда были некоторые мысли, если не ошибаюсь, не обнародованные им и впоследствии, о влиянии окружающей природы на цвет одежды людей. Между прочим, он говорил мне, что в Шварцвальде у населения должна быть особенная любовь к красному цвету. Я вспомнил о виденных мною в Шварцвальде красных жилетах мужчин, чем как бы подтверждалось мнение С. М.
Кто ездил с С. М. в экспедиции, тем известно, настолько его, при всем его благодушии и врожденном благородстве, раздражали неприятности, неразрывно связанные, особенно в то время, с путешествиями по Средней Азии. Не говоря уже о степных колодцах с полусоленой водой или о тех днях, когда у него выходили папиросы, С. М. приводила в крайнее раздражение обстановка переполненного вагона III класса, особенно в ночное время, и это отражалось как на его спутнике, так и на присутствующей публике. Иногда проходило несколько дней, прежде чем он становился вновь похожим на самого себя. Само собою разумеется, что всякая мелочная раздражительность исчезала тотчас же, как только удавалось сделать какую-нибудь находку, казавшуюся нам интересной в научном отношении. Впоследствии С. М. приходилось участвовать в лучше задуманных и находившихся под руководством более опытных лиц экспедициях (я имею в виду особенно экспедиции в Западный Китай 1909 и 1914 гг.); его раздражительность и нетерпение проявлялись и там, но быстрее уступали место благодарности руководителю за возможность ознакомиться, благодаря ему, с выдающимися художественными памятниками культуры далекого прошлого.
После экспедиции 1893 г. и издания отчета о ней в 1897 г. у меня вновь установилось тесное и постоянное общение с С. М. только в послереволюционные годы, когда он был секретарем Туркестанской комиссии при Академии истории материальной культуры и Радловского кружка при Музее антропологии и этнографии. В дореволюционные годы мне пришлось быть одним из двух секретарей2 учреждения (Русского комитета по изучению Средней и Восточной Азии), к которому имели некоторое отношение работы С. М., и в этом случае наши взгляды разошлись. Превосходный фотограф, С. М., может быть, несколько преувеличивал значение фотографической регистрации в деле изучения и охраны памятников. Председатель Комитета, В. В. Радлов, вполне разделял увлечение С. М.; В. В. Радлову казалось, что фотографическая регистрация не только сохранит для науки то, что подвергалось опасности разрушения, но дает возможность привлекать к ответственностя людей, по небрежности или злонамеренности которых происходили разрушения; казалось, что фотография значительно облегчит контроль и даст возможность при осмотре здания точно установить, какие разрушения произошли со времени изготовления снимка. Как средство контроля, фотография едва ли могла быть использована, так как едва ли было возможно обязать сторожей зданий следить за каждым, даже самым мелким разрушением, которое могло быть установлено только фотографией. Не все члены Комитета разделяли и увлечение фотографией, как источником для научного изучения построек; некоторым казалось, что не меньшее значение имели этюды в красках, чертежи и т. п., хотя, конечно, всеми признавалось, что фотографические работы могут быть только дополнены, но не заменены другими.
С. М. были выполнены для комитета две командировки в Самарканд с целью подробной фотографической регистрации местных архитектурных памятников, в 1905 и 1908 гг.; фотографированию подлежали все архитектурные детали, в том числе изразцы и мозаики. Результатом этих работ было собрание превосходных снимков, давно оцененных по достоинству. Работы 1905 г. были посвящены мавзолеям Шах-зиндэ; работы 1908 г. большему числу построек. Кроме того, С. М. предполагал в 1908 г. «во избежание расхищения декоративных украшений, отпавших со стен
в последнее землетрясение с различных зданий, а также и декоративного украшения зданий, пришедших к полному разрушению»3, собрать и вывезти в Петербург весь этот материал, т. е. не только то, что уже отпало, но и то, что только грозило упасть. И в этом случае предположения С. М. были вполне поддержаны В. В. Радловым. В столичных ученых кругах в то время не верили в возможность обеспечить сохранность научного материала в провинциальных и захолустных городах. Опыт прошлого, казалось, показывал, что судьба научных начинаний в таких городах находится в слишком большой зависимости от отдельных лиц; стоило приехать новому администратору, не склонному продолжать традиции своего предшественника, или уехать местному научному деятелю, которому не оказывалось преемника, чтобы забрасывались и обрекались на гибель ценные
научные собрания. С другой стороны, по мере культурных успехов окраин, местные деятели не хотели больше мириться с увозом в столицы всего ценного в научном отношении. В Самарканде в 1908 г. (С. М. отмечается разница между этим годом и 1905 г., когда никто ему не препятствовал) уже были местные ученые, было стремление создать местный музей, хранить и изучать на месте научный материал; С. М., как видно из его отчета,4 встретил со стороны администрации решительное сопротивление и не мог даже приступить к «сбору изразцов и мозаик для Русского музея». С этой неудачей С. М. не был склонен мириться, тем более, что, по собранным им данным, самаркандские здания в промежуток между 1905 и 1908 гг. несколько пострадали: «особенно крупных обвалов не произошло», но «площадь декоративной уборки уменьшилась в довольно значительной степени», причем, «обломки ее, свалившиеся во время землетрясения в разных зданиях, никем не собраны». Когда в том же 1908 г. сенатору графу Палену было поручено произвести всестороннюю ревизию Туркестанского края, С. М. особой запиской ознакомил ревизующего сенатора с действиями самаркандской администрации по вопросу об охране памятников прошлого. В. В. Радлов и Л. Я. Штернберг хотели напечатать эту записку в «Известиях» Русского комитета; я ознакомился с ней только в сверстанной корректуре (дело издания и корректирования «Известий» находилось в руках Л. Я. Штернберга); вполне признавая научную ценность записки, я, однако, не сочувствовал ни насильственному увозу из Самарканда, вопреки желанию местных деятелей, декоративного убранства зданий, ни обращению к ревизующему сенатору, что могло бы затруднить дальнейшие работы Комитета в Самарканде, невозможные без содействия местной администрации. По моему настоянию, поддержанному С. Ф. Ольденбургом, В. В. Радлов согласился на исключение из «Известий» записки С. М.
С. М. до конца жизни оставался при своем мнении и жалел, что ему не удалось вывести из Самарканда хранившийся там без достаточной, по его мнению, заботливости материал. Это разногласие, однако, не помешало установлению между нами той близости, которая соединяла нас в последние годы его жизни. За эти годы мои воспоминания о С. М. не омрачены ни одним неприятным впечатлением, ни одним неприятным словом с той или другой стороны. Как председатель Туркестанской комиссии при Академии истории материальной культуры и Радловского кружка, в течение короткого времени (в 1920 г.) также как директор Музея антропологии и этнографии, я находился в постоянном общении с С. М., как секретарем этих учреждений. По моим личным впечатлениям С. М. именно в эти годы, когда многие под влиянием голода и других бедствий доходили до крайнего раздражения, становился более уравновешенным, чем прежде. Несмотря на неприятные стороны секретарских обязанностей, эти обязанности, видимо, привлекали, его к себе и исполнялись им не только с безукоризненной добросовестностью, но и с любовью. Им аккуратно посещались заседания Академии истории материальной культуры, где им, по поводу доклада А. Т. Федотова, была напечатана статья «К вопросу о технике изразцовых мозаик Средней Азии».5 Независимо от вопроса (о котором я, как неспециалист, не решаюсь судить), насколько С. М. был прав в этой полемике, статья является образцом убедительной и в то же время сдержанной аргументации.
В моих воспоминаниях память о С. М. неразрывно связана с памятью о Радловском кружке. Как почитатель, хотя отнюдь не слепой, В. В. Радлова,
С. М. принадлежал к числу более всего дороживших существованием кружка его имени. Когда я перестал быть директором Музея антропологии и этнографии, мне казалось необходимым уступить и председательство в Радловском кружке другому лицу, чтобы сделать возможным более тесное объединение деятельности кружка и Музея. Если я потом отказался от своего намерения, то только по настоянию С. М., находившего (вероятно, ошибочно), что кружок может упрочить свое существование только под моим председательством (лично мне кажется, что при таком секретаре, каким был С. М., обязанности председателя мог исполнять каждый). Чтобы придать деятельности кружка характер постоянной научной работы, я предложил присоединить к публичным заседаниям, которых могло быть только несколько в год, ежемесячные заседания с докладами в более тесном кругу. Эта мысль встретила горячее сочувствие со стороны С. М., который придумал для этих заседаний название: «Расширенное заседание правленая», заботился о том, чтобы для каждого заседания заранее был обеспечен доклад, и в полном смысле слова был душой кружка.
Очень вероятно, что мне не удалось в этих воспоминаниях о дорогом Самуиле Мартыновиче выразить все то, что мне хотелось; надеюсь только, что и те места, где мне приходилось касаться наших разногласий, не оскорбят ни памяти покойного, ни чувств близких ему людей. Помимо признания заслуг покойного перед наукой, мне хотелось, по мере сил, выразить чувство уважения и любви к хорошему человеку, которого не забудет никто из тех, кто имел счастье близко знать его.

____________________

¹ Сборн. труд. Орх. эксп., I, 1892, стр. 24—27.

² Вторым был покойный Л. Я. Штернберг. Пользуюсь случаем, чтобы исправить ошибку, допущенную в Сборнике МАЭ, т. VII, стр. 63: ведение протоколов комитета было возложено не на Л. Я., но на меня. Все протоколы до конца существования комитета составлялись мной одним.

³ Изв. Русск. ком., № 9 (1909), стр. 3.

⁴ Изв. Русск. Ком., № 10 (1910), стр. 57 и сл.

⁵ Изв. Росс. акад. ист. мат. культ., IV, 183—204.

ПАМЯТИ САМУИЛА МАРТЫНОВИЧА ДУДИНА
____________
С. Ф. Ольденбурга

Самуилу Мартыновичу Дудину принадлежит совершенно особое место в истории изучения прошлого Центральной Азии. Художник и тонкий, внимательный наблюдатель, этнограф и археолог, он отдался собиранию памятников материальной культуры Центральной Азии, и большие коллекции его сборов вошли в экспозицию соответствующих отделов наших музеев. Наряду с этим он создал пером, карандашом, кистью, фотографический аппаратом ценнейшие и богатейшие собрания воспроизведений, необыкновенно точных, целой серии памятников археологических и этнографических. Не будет поэтому преувеличением сказать, что по многим областям и вопросам материальной культуры Центральной Азии без материалов С. М. нельзя сделать в настоящее время решающих исследований. Это относится в широкой мере и к орнаменту Средней Азии, первостепенным знатоком которого был С. М. Во всей этой работе С. М. необходимо отметить еще одну характерную особенность, пока еще редко встречающуюся у наших исследователей материальной культуры: С. М. был прекрасно знаком с техникой целого ряда производств, благодаря чему его исследование материалов отличалось необыкновенной многосторонностью и основательностью.
Трудные личные обстоятельства помешали С. М. пройти полный курс высшей школы и оставили его поэтому в значительной мере автодидактом. Но то, что ему пришлось многому выучиться без руководства учителей, хотя и имело несомненно и свои отрицательные стороны, помогло вместе с тем С. М. выйти на самостоятельный путь и построить всю свою научную работу по редко в прежние времена выполнявшемуся или даже намечавшемуся плану: С. М. художник, мастер глаза и руки, всегда объединял работу теоретически научную с работою технически практическою. Мы видим его изучающим ковровый орнамент, занимающимся широкими сравнительными разысканьями в области орнамента и рядом с этим тщательно, со всею вдумчивостью текстильного мастера изучающего технику коврового дела; и одно постоянно помогало успеху другого, потому что форма и содержание теснейшим образом сплетены друг с другом. Мало еще и этого; С. М. не отделял произведение от производящего и всегда изучал и быт, в котором создавались те или другие из изучаемых им предметов, это открывало ему широкий доступ и к техническому языку, С. М. всегда отличался редким знанием технической терминологии и по-русски и на языках производящей среды. Это его внимательное отношение нашло себе отражение в его печатных трудах, но многое еще найдется, вероятно, в его неизданных записях и дневниках. Лица, близко знавшие С. М. и постоянно с ним общавшиеся, помнят, наверно, эту его характерную черту: он всегда любил выражаться точным техническим языком, он всегда ко всему прилагал точную терминологию.
То, что я сказал о работе С. М. по изучению ковров, то всецело относится к его работе по керамике; собирая старинную керамику Афросиаба и среднеазиатские изразцы, С. М. погрузился в изучение современного гончарного производства Средней Азии и достиг в этом отношении больших успехов.
Когда экспедиции в Восточный Туркестан поставили его лицом к лицу с так называемыми фресками Турфана и Кучара, а потом и Дунь-Хуана, то мы видим, что С. М. немедленно погружается в самое детальное изучение техники этой стенописи, исследуя вместе с тем и глиняную скульптуру Восточного Туркестана. Его прекрасная статья по этому предмету «Техника стенописи и скульптуры в древних буддийских пещерах и храмах Западного Китая» характерно употребляет более правильный термин «стенопись», а не «Фрески». Тщательное изучение этой статьи показывает, что несмотря на обширную литературу по древностям Восточного Туркестана, работа С. М. имеет первостепенное значение и будет, несомненно, еще значительно использована в дальнейших исследованиях, так как она поставила ряд вопросов, еще не получивших пока своего разрешения. Укажу, напр., на замечание С. М. о необходимости выяснить точное отношение карашарских памятников Шикшини к индийским, буддийским памятникам. Такой же интересной и разносторонней по своим подходам является и другая работа С. М. «Архитектурные памятники Китайского Туркестана (из путевых записок)», напечатанная в 1916 г. Теми же ценными свойствами отличается и статья 1925 г. «Киргизский орнамент».
Хочу остановиться еще на одной стороне работы С. М., которая вполне ясна сейчас, думаю, только тем, кто непосредственно участвовал с ним в экспедициях или работал над этим экспедиционным материалом. Я имею в виду его работу как научного фотографа-археолога, которую я непосредственной длительно, почти в течение двух лет, день заднем, наблюдал
в наших западно-китайских экспедициях 1909—1910 и 1914—1915 гг. Очень часто, даже и теперь, не учитывается в достаточной мере громадное значение, какое имеет фотография в экспедиционном деле, и еще меньше учитываются ее громадные трудности и те совершенно особенные свойства, какие должны быть у экспедиционного фотографа, который должен быть не только хорошим, самостоятельным техником, но и понимающим хорошо условия научной съемки специалистом. Отбор объектов снимания и выяснение наилучших условий съемки определенных предметов может лишь отчасти делаться руководителем экспедиции, специалистом, у которого свои, очень разносторонние, экспедиционные задачи; фотограф экспедиции зачастую не имеет возможности ни с кем посоветоваться, что именно надо выбрать для съемки и в каких условиях произвести съемку. Мы знаем, что если бы в целом ряде, особенно археологических экспедиций в Западный Китай фотографическое дело было лучше или шире поставлено, то многое, что теперь, может быть и навсегда, останется неизвестным или потребует
еще долгих и упорных исследований, было бы нам известно и понятно уже теперь. В этом отношении значение всей археолого-фотографической работы С. М. очень велико и будет со временем еще более оценено, чем теперь, когда оно уже начинает надлежащим образом оцениваться по отношению к одной части этой работы, именно по отношению к самаркандским памятникам. Как товарищ С. М. в двух длительных и сложных экспедициях я могу, будучи полевым работником, занимавшимся в экспедициях фотографией, удостоверить, что им проделана важнейшая и нужнейшая работа, притом зачастую в таких исключительно трудных для фотографа условиях, что с ними не справился бы менее опытный и вдумчивый чем С. М. работник. С. М. всегда тщательно обдумывал план съемки, как только он получал достаточные предварительные данные для плана. Перед экспедицией он собирал все доступные ему сведения об условиях фотографирования в данной местности и знакомился со всем доступным фотографическим материалом, если только таковой имелся для данных памятников. Затем в беседах со специалистами он выяснял, на какие главным образом вопросы должны ответить Фотографии, и чего вообще можно достичь фотографией для выяснения исследуемого материала. На месте он прежде всего знакомился с условиями съемки, имея особенно в виду световые условия. Он хорошо сознавал то, как часто вследствие несоблюдения достаточного внимания к условиям света при съемке получается, при неблагоприятном расположении теней, недостаточно ясное и отчетливое изображение предмета, единственной памятью о котором может со временем оказаться только фотография. Напомним хотя бы для последних лет например гибель ценнейших археологических памятников, добытых раскопками в Афганистане, единственной памятью о которых остаются фотографии Французской экспедиции. С. М. всегда думал о постоянно встречающейся невозможности повторить съемку, особенно в труднодоступных местах, куда не скоро проникнет вновь исследователь, и где с течением времени, даже без специальных катастроф и разрушений могут совершенно исчезнуть ценные для науки предметы. Указания С. М. по фотографии в этом и во многих других отношениях сохраняют свое значение полностью и в настоящее время, сохранят и еще надолго. С. М. справедливо может быть назван фотографом-ученым, потому что очень часто его фотографии требовали перед съемкой определенной исследовательской работы специалиста. Я убежден, что все, кому приходилось работать по фотографиям С. М., согласятся с этой высокою оценкою его труда, имеющего большое чисто научное, а не техническое только значение.
Громадным преимуществом С. М. было то, что значительная часть его жизни была проведена им в экспедициях и что работа его в значительной мере была полевая. Полевая работа надлежащим образом ведомая, как известно, вырабатывает наблюдательность, а кроме того, в большой мере учит той самостоятельности, той привычке думать, разбираться в вопросах, искать выходов из сложных положений, которые так важны для научного работника. Всеми этими положительными качествами полевого работника С. М. обладал в высокой мере. Его печатные труды показывают нам, что как работник кабинетный он отличался большой систематичностью, точностью, обладал знанием большого материала и был чрезвычайно осторожен в своих выводах. Он считал, что при современном положении разработка памятников материальной культуры Центральной Азии, особенно при отсутствии для целого ряда областей систематически проведенных раскопок, при недостаточном еще знакомстве нашем с экономическим прошлым стран, которые он изучал, не наступило еще время для широких обобщений. С. М. считал, что необходимо интенсивное изучение современного быта, экономических и социальных условий Центральной Азии для того, чтобы, идя затем назад в глубь веков, уяснить себе правильно исторический ход жизни страны.
Если мы с этой его основной точки зрения рассмотрим проделанную им работу, его напечатанные и не напечатанные труды, то убедимся, что его этнографо-археологическо-технические исследования дали не мало для познания прошлого и настоящего Центральной Азии, и что надлежащим образом использованные собранные С. М. материалы дадут еще больше для понимания истории материальной культуры.
Художник, музейный работник, путешественник, этнограф, археолог С. М. занимает свое определенное место в истории изучения Центральной Азии и имя его не будет забыто. Но я не сказал бы об исключительно ценном в С. М., еслибы я умолчал об его удивительном внимании ко всем соработникам, ко всем, кто интересовался и занимался в области его исследований. И это было внимание действенное, потому что С. М. не жалел при этом ни труда своего, ни времени. Круг лиц, которым он помогал в их работе материалом, советом, указаниями чрезвычайно велик, и понятно поэтому, что очень многие откликнулись на печальную весть о кончине С. М.: умер не только оригинальный, хороший исследователь, умер хороший и добрый человек.
«Этнографический отдел Государственного русского музея1 выражает Музею антропологии и этнографии глубокое соболезнование по случаю кончины одного из деятельнейших и старейших его сотрудников Самуила Мартыновича Дудина, отдавшего много труда Этнографическому отделу, особенно в первые годы его существования. С особым удовлетворением Этнографический отдел отмечает, что Самуил Мартынович был первым собирателем коллекций Отдела и что еще в 1900—1909 гг. его трудами собраны ценные археологические, этнографические и Фотографические коллекции среда узбеков, киргизов, туркменов и других народностей Средней Азии, которые и послужили основным научным фондом для организовывавшегося в то время Этнографического отдела. В дальнейшем Самуил Мартынович всегда и с неизменной готовностью оказывал содействие Этнографическому отделу во всех случаях, когда Отдел нуждался в этом, и делился с Отделом своим большим опытом музейного работника. Вместе с Музеем антропологии и этнографии Этнографический отдел Государственного русского музея остро чувствует утрату ценного и опытного музейного работника в лице скончавшегося Самуила Мартыновича».

_______________________

¹ После кончины С. М. Музеем антропологии и этнографии было подучено несколько сочувственных писем от разных учреждений. Здесь печатается одно из таких писем от Этнографического отдела Государственного русского музея в Ленинграде.

НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ

к биографии

Самуила Мартыновича ДУДИНА

(Собрал А.Ч.)

1. С.М. Дудин. Выдержки из дневника путешествия в Китайский Туркестан.

Полевой дневник художника Самуила Дудина, участника работ 1 РТЭ, в котором описан ход работ экспедиции под руководством С.Ф. Ольденбурга, хранится в СПб Ф АРАН (Ф. 208. Оп. 1. Д. 164. Л. 1–35 об.). Он имеет не меньшую ценность, чем дневник руководителя экспедиции.

2. Владимир НИКИТИН. Певец Средней Азии - Самуил ДУДИН.

3. К 150-летию со дня рождения С.М. Дудина — художника, этнографа (по материалам МАЭ РАН).

4. Самуил ДУДИН - фотограф, художник, этнограф. Каталог фотовыставки.

5. КРАСНЫЕ ВЕХИ. - Зиновьевск: Зиновьевское Бюро Истпарта, 1925.- 215 с. (Показания Дудина).

МОИ ДРУЗЬЯ не из БОЛОНИИ...

chudnov — Sun, 24 Jan 2021 10:36:13 GMT

Андрей ЛИПАТОВ

Світло і фарби Андрія Ліпатова

Михайло Слабошпицький і Григорій Гусейнов - ДІАЛОГ про КНИГУ!

Вячеслав БРЮХОВЕЦКИЙ

В’ячеслав Брюховецький, „Знедійснення дійсности”...

12 січня 2011 року, середа.

Шановний Олександре Вікторовичу!

Я дуже вдячний за згоду мені допомогти в Кіровоградській "топографії" воєнного часу. Я відаю мало, що мені треба подивитися. Знаю тільки, що Віктор Петров, про якого я пишу книжку, був у Кіровограді в 1943 році (можливо, і в інший час відвідував місто), коли відступав разом з німцями від Харкова. Він був радянським розвідником. Перейшов у лютому 1942 року лінію фронту, здався німцям, вони йому повірили. Служив у так званому міністерстві східних територій Розенберга у відділі пропаганди. Дослужився навіть до невисокого офіцерського звання. Носив німецьку форму. У Кіровограді він нібито підготував і навіть видрукував тираж 4-го (5-го?) номера журналу "Український засів", редактором якого він був. Проте не збереглося (чи так?) жодного примірника. Відомо, що він зустрів на вулиці в Кіровограді Євгенію Махно, свою колишню співробітницю по довоєнному інституту археології. Вона залишалася на окупованій території через хворобу чоловіка. Петров щось залишив Махно і попросив віддати це першому радянському солдату, якого вона побачить, щоб той передав командиру. Махно злякалася провокації і знищила пакунок.
Оце все, що я знаю.
Тобто подивитися я хотів би центр міста з довоєнними будинками. Якщо можна уявити, де б могло розміщуватися відомство пропаганди, було би добре. Чи можливо уявити, де могли жити відступаючі німці? Чи щось відомо про Євгенію Махно, вона відовий археолог - як я розумію, родом з Кіровограда.

Дякую
До зустрічі в неділю приблизно годині о 13-й.

З повагою,
В'ячеслав Брюховецький

Михайло СЛАБОШПИЦЬКИЙ

Михайло Слабошпицький про "Спогади" і книжку віршів "Омела" Дмитра Павличка

Федір ШЕПЕЛЬ

Ніхто не хотів помирати, або Репресований Єлисавет-Зінов’євськ-Кірове-Кіровоград

Если друг не смеётся,

ты включи ему солнце...

*******

Владимир Высоцкий

Песня о друге

Если друг оказался вдруг
И не друг, и не враг, а — так;
Если сразу не разберешь,
Плох он или хорош, —
Парня в горы тяни — рискни!
Не бросай одного его:
Пусть он в связке в одной с тобой —
Там поймешь, кто такой.

Если парень в горах не ах,
Если сразу раскис — и вниз,
Шаг ступил на ледник — и сник,
Оступился — и в крик, —
Значит рядом с тобой — чужой,
Ты его не брани — гони.
Вверх таких не берут и тут
Про таких не поют.

Если ж он не скулил, не ныл;
Пусть он хмур был и зол, но шел,
А когда ты упал со скал,
Он стонал, но держал;
Если шел он с тобой, как в бой,
На вершине стоял хмельной, —
Значит, как на себя самого,
Положись на него!

1966 г.

Белла Ахмадулина

По улице моей который год

По улице моей который год
звучат шаги — мои друзья уходят.
Друзей моих медлительный уход
той темноте за окнами угоден.

Запущены моих друзей дела,
нет в их домах ни музыки, ни пенья,
и лишь, как прежде, девочки Дега
голубенькие оправляют перья.

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,
друзья мои, туманит ваши очи.

О одиночество, как твой характер крут!
Посверкивая циркулем железным,
как холодно ты замыкаешь круг,
не внемля увереньям бесполезным.

Так призови меня и награди!
Твой баловень, обласканный тобою,
утешусь, прислонясь к твоей груди,
умоюсь твоей стужей голубою.

Дай стать на цыпочки в твоем лесу,
на том конце замедленного жеста
найти листву, и поднести к лицу,
и ощутить сиротство, как блаженство.

Даруй мне тишь твоих библиотек,
твоих концертов строгие мотивы,
и — мудрая — я позабуду тех,
кто умерли или доселе живы.

И я познаю мудрость и печаль,
свой тайный смысл доверят мне предметы.
Природа, прислонясь к моим плечам,
объявит свои детские секреты.

И вот тогда — из слез, из темноты,
из бедного невежества былого
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.

*******

Дружба всё видит и не обращает внимания. Любовь на всё обращает внимание и ничего не видит.

Дон-Аминадо

Микола Левитський. Іван Карпенко-Карий і кооперація

chudnov — Thu, 21 Jan 2021 17:02:01 GMT

Газета “РАДА” - №214 - 1910 рік - Київ. Середа, 22 сентября (5 жовтня).

Видавець Євген Чикаленко.

З приводу третіх рокопин смерті незабутнього драматурга і артиста І. К. Карпенка-Карого (Тобілевича), мені хочеться торкнутися того боку літературної діяльпостн І. К., тих ідей яких він сердечно спочував, які він носив в глубині своєї чулої до життя душі і на які якось і досі мало звернено уваги.

Я кажу про кооперативну справу і про відношення до неї Карпенка-Карого. Мені здається, що це може бути цікавий за для тиx, хто шанує пам'ять і заслугу К.-К. перед рідним краєм, а особливо тим, хто щиро цікавиться кооперативною справою на Україні.

Івана Карповича я знав майже 27 років, з 1881 року коли я був ще студентом 2 курсу медичного факультету московського університету і був „по независящим обстоятельствам“ „водворён в родительский дом“,— за участь в „студенческой истории“, як тоді казали.

Отож сидячи мимоволі дома, я був якось у нашім богоспасаємім Єлисаветграді (або Єлисаветі, як кажуть у нас люди) і випадково познайомився з Іваном Карповичем, та його родиною. Я полюбив його щиро і його близьких, тим більше, що в той же час було в його хаті, так сказати, народження мого свідомого українства, мої українські хрестини. Щира любов до України і всього українського, яка яскраво виявлялась у кожнім слові небіжчика Ів. Карп., жива та ласкава розмова, до того ще й чудові співи наших пісень все це зробило надзвичайно гарне вражіння на мене, — захопило цілком мою тоді ще молоду душу. Я вийшов з дому Івана Карпонича мов зачарованний. Все те, що жило в моїй душі природно, стихійно, що давно назрівало, тепер прокинулось до нового життя, стало формуватися в більш менш ясний образ, переходити до більш певної сістеми. Передо мною вперше ясно і рельєфно став смутний але прекрасний ніжний обрав сироти — України, який на віки зачарував мене і з яким я закрию очі. Мені дуже подобалось тоді у Ів. Карп., ще й те, що окрім національного питання він дуже цікавився і питанням соціальним і виявляв досить широкі погляди ва цю річ. Це як раз відповідало моїм переконанням і стремлінням з перших кроків моєї національної свідомости, в основі якої лягла одразу та думка, що національне і соціальне питання органично звязані між собою, що національне відродження може і повинно бути звязаним з соціальною реформою народнього життя і йти поруч, паралельно одно з другим, доповняючи і допомогаючи одно другому; на це раніш правду сказати багато земляків не дуже й звертали увагу. Ця думка стала головною, основною підвалиною моїх переконань і моєї праці.

Те, що Карпенко-Карий надавав велику вагу соціально-економичним питанням відбилося і на його творах, де ці мотиви виступали часто досить яскраво і рельєфно. З тої ж причини небіжчик щиро, цілою душею цікавився і гаряче спочував спілковій справі і кооперативній взагалі. Знаючи це, я з першого моменту своєї праці по організації спілок ділився в Ів. Карп. своїми думками з приводу цього, своїми радощами і горем, перепонами та перешкодами, які приходилось терпіти та переживати і діловій — спілковій справі — і мені особисто.

Ів. Карп. завжди виявляв щире зацікавлення справою артільною і глубоку симпатію до такої роботи; не раз в тяжкі хвилини своїм теплим та ласкавим словом і відношенням, взагалі, він надавав енергії та нової сили до дальшої роботи і перемоги тих тяжких перепон, які випадали дорогій справі. Він цінив роботу в такім напрямку і не раз казав мені, що організацію всяких спілок він вважає за одну з користніших для народу і з міцних справ і робот. В розмові, як було де зустрічаємось, І. К. роспитувався про справу артільну, про внутрішню організацію спілок, про їх життя т. и.—Тиняючись по світі по артільному ділу зустрінеш бувало І. К. з труппою то в тім то другім місті, часто доводилось нам бачитись прямо в театрі, в уборній, коли Ів. Карп. був або вільний або ждав, убравшись, часу свого виходу на сцену.

При моїх постійних розїздах стрінутись де небудь з труппою 0. К. Саксаганського, де грав Кар.-Карий було раз-у-раз великою не тілько приємністю, але прямо радістю. Отак раз якось у подорожі стрінувшись з труппою О. К. Саксаганського, пішов я до театру щоб побачитись з І. K., О. К. та й з деякими иншими членами товариства їхнього, давніми знайомими. Захожу до уборної Ів. Карп. Вистава вже почалася. Але Ів. Карп. в тому акті, що йшов, був вільний і через те нам можна було більше і докладніше побалакать.

На питання Ів. Карп. про спілки-артілі, про їх стан, перешкоди і т. д. я почав росказувати про те, що разом з добрими, радісними зявищами в справі спілок єсть чи мало й сумного й тяжкого. Росказав йому про те лихо, що приходиться терпіть спілкам: з одного боку від адміністрації через масу брехень та доносів, повних безглуздих вигадок та всякої нісенітниці, а з другого боку спілкам і мені довелось чимало витерпіти і пережити тяжких хвилин від людської сліпоти.

„А знаєте, що я надумав, - сказав Ів. Карп. трохи згодом, перемовчавши скілько хвилин. - Хочу написати таку пьєсу, де будуть виведені хліборобські артілі і взагалі буде поставлено і розвинено спілкову ідею в доступній для народа формі, її силу і значіння в селянськім хазяйстві. Тепер тут мало часу, а ви заходьте, як матимете час ще коли-небудь, ми побалакаєм з цього приводу більше, та ще не забудьте з собою взять вашого „артільного договору для хліборобських спілок“ — він мені потрібний. Як що з собою нема договору, то пришліть мені його. Я намітив вже схему пьєси і тепер звожу до системи матеріал для неї“.

Я попросив сказати яку ж назву буде мати пьеса. На це Ів. Карп. відповів: „Єсть на думці скілька назва, але більше того, що буде пьєса називатися — “По над Дніпром”, на цій назві я найбільше спиняюсь та мабуть вона і зостанеться“.

ДАЛІ - ПОВНИЙ ТЕКСТ СТАТТІ...

ІВАН КАРПЕНКО-КАРИЙ - По над ДНІПРОМ - видання 1899 року.

Ця пьєса, як і всі пьєси Карпенка-Карого, серйозна, в ній нема звичайних в українських инших пьєсах співів та танців, і через що більшість наших сучасних трупп і не ставить її в свій репертуар; про це не можна не пошкодувати.

Микола Левитський

Константин Скальковский. В НОВОРОССИЙСКИХ СТЕПЯХ. Из воспоминаний.

chudnov — Sat, 16 Jan 2021 12:46:01 GMT

Занимаясь историческими и статистическими исследованиями Новороссийского края, отец мой ежегодно совершал поездки по краю. Мы иногда сопровождали его, причём останавливались у родных и знакомых и живали более или менее продолжительное время в деревне, чаще всего в северной части Херсонской губернии.

Отъезд совершался обыкновенно в май. Степь новороссийская тогда ничего похожего не имела с тем, что представляет теперь. Нынче это бесконечные поля распаханного чернозёма, летом покрытого пшеницею. Тогда ещё господствовало переложное хозяйство и степь представляла в мае роскошное поле с массою цветов и травою по брюхо лошади, много было ещё пространств, покрытых ковылём. Летом от жары трава пересыхала, степь пылилась, видны были вдали марева и перекати-поле свободно гуляло по гладким пространствам, пересеченным многочисленными балками.

Теперь стада овец попадаются в виде исключения, тогда огромные <отары> мериносов с тысячами голов с козлами впереди и с сотнями собак с боков встречались на каждом шагу. Чабанские собаки отличаются силою и злостью, и меня мальчиком едва не загрызли эти страшные псы, рвущие в клочки всех приближающихся к отаре. На каждые сто овец полагалось три собаки. И Фальц-Фейн, крупнейший овцевод края, гордился тем, что у него было три тысячи собак.

Переезды даже на почтовых совершались медленно, с постоянными ночёвками и заездами к знакомым. По выезде из Одессы чаще всего мы останавливались у Бутенко, сын которых был известным певцом, или в селе Покровском, где жила вдова Куриса, в большом барском доме, украшенном портретом Суворова. Отец её покойного мужа был правителем канцелярии у графа Александра Васильевича. Хотя и штатский, он получил Георгия на шею. Этот необыкновенный случай произошёл при следующих обстоятельствах. Суворов просил три Георгия III-й степени, Павел I прислал один. Раcсерженный фельдмаршал взял крест и сказал:

— Курис, на колени! Возлагаю на недостойного.

Внук этого-то Куриса, Иван Иванович, мой товарищ в детстве, был потом херсонским губернским предводителем дворянства. Большой библиофил, он составил замечательную библиотеку.

Следующая остановка бывала обыкновенно в Вознесенске. Этот городок на Буге, прославившийся знаменитым высочайшим смотром в 1837 г., был одним из центров южных военных поселений, занимавших, тогда огромное пространство в Херсонской, Киевской и Харьковской губерниях; часть этих поселений образовалась из конфискованных имений польских помещиков. Первоначально поселенною каваллериею командовал гр. Витт, муж знаменитой красавицы Потоцкой; муж моей тетки, известный хорошо Одессе, П. С. Сезеневский, был его доктором. Витт жил в Одессе в красивом доме, занимаемом теперь Русским обществом пароходства и торговли, но в начале пятидесятых годов начальником южных поселений был уже гр. Никитин, один из последних образчиков аракчеевских деятелей, славившийся суровым и бессердечным формализмом. Он арестовал как-то офицера, к которому пришёл в гости, за то, что тот встретил его, держа каску не в левой руке. Никитин жил в Кременчуге и управлял поселениями совершенно независимо от местного гражданского управления.

Вознесенск представлялся городком идеальной чистоты. Заведывавший им генерал Трескин, ходя по городу, бегал подбирать даже брошенные бумажки от конфект. Город напоминал с виду Царское Село или Петергоф; здесь был и дворец, в котором во время Крымской войны помещались институтки Одесского института благородных девиц.

Военные поселения вообще отличались порядком и чистотою; поселенские дома одинаковой архитектуры были выбелены, вокруг домов заборы, затейливо сложенные из камня, а за заборами садики и цветники. Повсюду пожарные команды, манежи и караулы. Поселянами ведало довольно сложное управление, начинавшееся с волостных, бывших эскадронных правлений, которыми начальствовали кавалерийские офицеры, носившие особую форму с красным воротником и золотым прибором. Податей и оброков военные поселяне не платили, скорее правительство брало на себя часть расходов; военную повинность поселяне несли на общем основании, но на них ложилась обязанность кормить расположенных солдат,—повинность, по видимому, не легкая.

Во всяком случае, если были в поселениях недостатки, то были и хорошие стороны, известное культурное влияние; но известно, что культура к нам не пристала, и я был, после упразднения военных поселений и передачи их в ведомство государственных крестьян, поражен, осматривая в 1863 г. те же Глодосы, Липняжку, Кельтень и др., хорошо знакомые мне поселения.

Прошло только семь лет, и следов никаких не осталось от прежнего; постройки разрушились, сады и цветники были вырваны, пруды запущены, гати и мосты разорены.

*****

Север Херсонской губернии — это бывшая Новая Сербия; большинство помещиков были потомки сербских офицеров, пришедших при Елисавете с Хорватом из Австрии. Из своего отечества они принесли любовь к кавалерийской службе и к занятию попутно сельским хозяйством.

Здесь я видел среди своих дальних родственников образчики XVIII века.

*****

Из бывших же переселенцев, мадьяр по происхождению, были помещики Эрдели; старший из них, Николай Яковлевич, отставной гвардейский артиллерист, мог считаться образцовым помещиком той эпохи: у него было даже многопольное хозяйство и сельскохозяйственные машины. Имение его Балашовка как раз находилось на берегу Ингула против Елисаветграда, бывшей крепости св. Елисаветы, и жизнь там в кругу военных — одно из самых приятных, воспоминаний моего детства.

Начальствовал в Елисаветграде, не вмешиваясь однако в дела военных поселений, наш добрый приятель, командир, второго резервного кавалерийского корпуса, генерал фон Гельфрейх, сражавшийся ещё под Аустерлицем, бывший в Отечественную войну адъютантом Барклая-де-Толли и видавший пожар Москвы.

Благородный и гуманный начальник, Гельфрейх, как все немцы, питал только некоторую слабость к немцам же, которыми и был наполнен его штаб. Остзейский край казался ему идеалом, да, пожалуй, по тому временя это была своего рода помещичья Аркадия. Умер однако Гельфрейх на покое в Крыму.

Успехи по службе немцев, конечно, были прискорбны для национального самолюбия и отчасти объясняются цепкостью немецкой породы, но по правде нужно сказать, в то время, как русские более занимались битьём жидов, кутежами и картами, немцы усердно исполняли свои служебные обязанности. Они получали у себя в крае и лучшее домашнее образование. За аккуратность, их, кажется, собственно и не любили; русский человек предпочитал случайную жестокость при постоянной распущенности.

Гельфрейх сменил Оффенберга, которого не любили офицеры, а до Оффенберга командовал корпусом гр. Остен-Сакен, знаменитый «Ерофеич», будущий начальник севастопольского гарнизона. Этот почтенный деятель также не пользовался особою популярностью, потому что преследовал настойчиво злоупотребления, казавшиеся всем тогда нормальными. И после Крымской войны Остен-Сакен, удалившись в деревню, написал в «Военном Сборнике» интересные статьи о беспорядках в нашей армии и о необходимых реформах.

В Елисаветграде удобнее всего было любоваться царскими смотрами, ежегодно происходившими осенью, по окончании «кампаментов», когда кавалерия стояла в бараках. Результаты смотров были очень важны: здесь Николай Павлович, приезжавший из Петербурга на почтовых с невероятной быстротой, знакомился поближе с людьми и случалось, что какой-нибудь бригадный командир, попадал после смотра в губернаторы и даже попечители учебного округа. О результате смотров долго говорили, и я помню бесконечные рассказы в 1862 г. о том, как на предыдущем смотру Бугский уланский полк не понял команды государя, смешался, за что и получил страшный нагоняй, а надобно припомнить, что тогда трепетали одного взгляда Николая Павловича.

Из Елисаветграда мы обыкновенно ездили в Киевскую губернию в с. Ступишну Звенигородского уезда, где жила с дочерями мачеха моего отца. Переехав через Синюху у Тарговицы, знаменитой в русско-польской истории по конфедерации, приведшей ко второму разделу Польши, мы въезжали в сплошные дубовые леса, казавшиеся нам после обожженных летом и пыльных новороссийских степей каким-то раем.

Иногда ездили в Умань, также тогда город военных поселений, где любовались воспетою Красицким знаменитою Софиевкой — парком, устроенным гр. Феликсом Потоцким в честь своей жены, купленной на базаре в Константинополе. Сад был тогда ещё в придворном ведомстве и содержался в полном порядке.

Глава из книги - К.А. Скальковский. За ГОД. Воспоминания. - Исторические очерки. - Публицистика. - Всячина. - Дневник меланхолика. - Путевые впечатления. - СПБ.: Типография А.С. Суворина, 1905.

ТЕКС главы полностью - ДАЛЕЕ...

Об авторе ВОСПОМИНАНИЙ:

Борис Глинский. Констанин Аполлонович Скальковский.

//Исторический вестник, 1906, №6

Марко КРОПИВНИЦКИЙ на страницах газеты "РАДА" и журнала "Исторический вестник" в 1906-1910 годах.

chudnov — Sat, 16 Jan 2021 08:17:29 GMT

В останній іюньській книжці „Историческаго Вестника“ надруковано під заголовком „Памяти М. Л. Кропивницкаго“ інтересну статтю відомого російського журналіста, д. Уманова-Каплуновського. Зважаючи на велику цікавість цеї статті і історичний матеріал, який вона подає, друкуємо її майже всю в перекладі.

„В один і той же день, 9 апріля, пише Уманов-Каплуновський: газети принесли нам з ріжних сторін світу дві сумних телеграми. Одну з Н'ю-Йорку про смерть Марка Твена, другу 8-го з Одеси—про кінець життя Марка Кропивницького.

Перший—яскравий представник американської культури, гуморист чистої води, другий—з ніг до голови щирий син України з гумором Котляревського, Квітки, Гоголя, з елегією Шевченка.

Англійська мова—міжняродня мова і, само собою, Маркові Твенові одкрились широкі двері всесвітньої авдіторії.

Українську мову мало знають в Західній Єоропі, не кажучи вже про Америку, а де всеж таки ім'я Марка Лукича Кропивницького—те славне ім’я, яке не забудеться ніколи і довго буде сіяти яскравою зорею поруч з кращими іменами світових письменників і артистів. Звичайно, ніхто не буде перочити, що Марко Лукич заслужив справедливе одноголосне призвіще “батька українського театру“.

Газета- РАДА - №145 - Київ, Неділя, 27 іюня (10 липня). 1910 р.

Видавець - Євген ЧИКАЛЕНКО.

Із статті “З листів М.Л. Кропивницького”.

В. Уманов-Каплуновский. ПАМЯТИ М.Л. КРОПИВНИЦКОГО. //Исторический вестник, 1910, №6

В. Уманов-Каплуновский. М.Л. КРОПИВНИЦКИЙ и южнорусский театр. //Исторический вестник, 1906, №5

СЕМЕЙНО-ИМУЩЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ КРЕСТЬЯНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ В ЕЛИСАВЕТГРАДСКОМ УЕЗДЕ.

chudnov — Sun, 10 Jan 2021 23:23:04 GMT

(Материалы по обычному праву).
________________
Мария ГАНЕНКО

CТЕПЪ. Херсонський беллетристычный сбирникъ.

— Херсон — С.-Петербург. Типография В. О. Балешева,1886. - 391 с.

*******
Предлагаемые ниже материалы собраны в нескольких селах Семенастовской волости и в селе Большой Выске Елисаветградского уезда. Последнее селение находится в

совершенно исключительных условиях: это бывшее военное поселение, в котором с самого момента перехода бывших военных поселян на оброк стоит постоем 2 или 3 эскадрона конного армейского полка. И, не смотря на то, что при военно-поселенческом режиме во всей своей неприкосновенности царили известные Аракчеевские правила о благоустройстве в сёлах южных поселян, предусматривавшие не только столь важные предметы, как раздел имущества, сельские порядки и т. п., но и формы построек, число окон в жилых домах и проч., несмотря на то, что военный постой не мог не повлиять растлевающим образом на нравы населения,— не смотря на все это, в народной среде осталось ещё много старых воззрений на право и на взаимные отношения людей между собою. На сколько старые общественные порядки уступили место новым, ведущим своё начало от упомянутых выше правил, на столько же в интимной, личной жизни почти всё осталось по старому: сгладилась только отчасти, как увидит читатель ниже, прежняя суровость, исчез древний пуризм в народной этике, красной ниткой проходивший через все обычные отношения между предками нынешних обитателей уезда. «Время жертв искупительных просить», - сказал поэт. И этому времени сделала уже много уступок крестьянская масса: вместо прочной одежды из домашнего холста и сукна она носить ситцы, миткаль и дешевое фабричное сукно, вместо прежней суровости, преследовавшей всякого, преступившего дедовские обычаи, мы видим теперь если не полную терпимость, то безразличное отношение к нарушителям традиций; даже позор, падавший прежде на голову «согрешившей» девушки (покрытки), теперь не проявляется с такою ужасною силою, как это было в старину. Городская «цивилизация» заманчива и сильно привлекает падкую до новинок молодеж, приносящую из города в деревню вместе с "модной кофтой в три оборки" и модной солдатской песней и такие «модны» явления, от которых старикам приходится открещиваться, которые служат базисом для коренной ломки взаимных от- ношений между селянами. И хотя эта ломка производится медленно (так как деревня всеми мерами старается отстоять свою самостоятельность), но все таки она существуешь, выражаясь наиболее резко в этических воззрениях народа.
Материалы наши не полны, так как собирались они при исключительно неудачных условиях, и касаются они только одной стороны народной жизни; не смотря на это, мы все таки предлагаем их вниманию читателей по той причине, что городская цивилизация внешности всё более и более накладывает свою печать на деревенскую жизнь, «старосветские» обычаи постепенно исчезают, уступая место городской моде и, быть может, недалеко то время, когда и при более удобных условиях работы исследователю народной жизни не удастся подметить и тех немногих фактов, которые ниже предлагаются вниманию читателей.

Семья крестьянина — это рабочая ассоциация, с более или менее правильным разделением труда и заработков. Так, домашнее хозяйство находится в исключительном ведении жены, полевое—в ведении мужа, хотя и здесь жена обязана работать наравне с мужем.

Владимир Ястребов - рецензия на сборник СТЕПЬ

в журнале КИЕВСКАЯ СТАРИНА 1887 год №1

Так начиналось ОСВОБОЖДЕНИЕ КИРОВОГРАДА - октябрь 1943 года.

chudnov — Fri, 08 Jan 2021 00:55:06 GMT

Из книги Иван ЦЕЛУЙКО "Дороженьки фронтовые : Исповедь : [Воспоминания офицера-связиста о Великой Отеч. войне 1941-1945 гг.]". - М. : АО «Прибой», 1995. - с. 214 - 224.

НА КИРОВОГРАД

Поле однодневной передышки перед нами была поставлена новая, до сих пор невиданная задача — совершить марш из Запорожья по маршруту: Синельниково, Новомосковск, Крюков — с выходом на правый берег реки Днепр (в район между Крюковом и Мишуриным Рогом, что севернее Днепродзержинска). К намеченной цели бригады и спецподразделения корпуса шли двумя параллельными маршрутами.
Сосредоточившись в районе Днепра между реками Псёл и Ворскла, мы благополучно переправились по понтонному мосту на правый берег Днепра, на плацдарм, до этого отвоеванный нашими войсками у немцев.
Не доходя до райцентров Пятихатка и Анна, танкисты повернули на запад, к железнодорожной станции Шаровка, на Кировоград.
Переправившись через речушку Ингулец, танкисты наткнулись на отдельные небольшие группы немецких танков типа «Тигр», «Пантера» и самоходные артиллерийские установки «Фердинанд». Только фланговый огонь наших танков усмирял эти новые чудовища. С этими «штучками» шутить было нельзя...
Утром 28 октября самолеты противника совершили налет на село Спасово. Десятки домов колхозников были уничтожены. Пожар охватил почти всю улицу...
Тетя Буля — хозяйка дома, во дворе которой стояла наша радиостанция РСБ, — во время бомбежки выскочила из объятого пламенем дома, встала у порога своей хаты, подняв высоко над головой исхудавшие руки. Она что-то шептала, потом кричала, плакала и снова кричала... Она не пряталась в погреб, как это делали другие. Её обезумевшие черные очи смотрели на небо, покрытое сплошными облаками. Длинные черные как смоль волосы (косы) были расcтрепанны вокруг плеч. Она молила бога о наказании фашистов — извергов, немецких варваров за гибель её троих детишек, которые сгорели в доме, не успев из него выскочить во двор. Она проклинала немцев за гибель односельчан. В ее глазах мы видели горе и слезы всей Украины, Белоруссии, России.
В этот же день, 28 октября, наша бригада, получив конкретную задачу, стала выходить в колонном порядке на Кировоград...
Перед нами открылись широкие украинские степи.
Не доезжая до переезда через железную дорогу, что левее станции Шаровка, мы видели, что по обе стороны дороги, по которой мы ехали, в нескольких местах стояли артиллерийские пушки, направленные стволами на запад. Пушки были хорошо зарыты в землю, замаскированы полевыми сетками, поверх которых лежал бурьян. Орудийные расчеты копошились возле противотанковых орудий. Они готовились к отражению атаки противника.
При постановке новой боевой задачи командирам танковых батальонов гвардии подполковник Мурашко обратил особое внимание танкистов на то, что продвижение к Кировограду должно быть осторожным, надо вести непрерывную разведку, чтобы не быть застигнутыми врасплох, тем более что немецкая армия ввела в бой свежие силы, новые танки, самоходную артиллерию...
Танкисты бригады перешли через железную дорогу, идущую от города Кривой Рог на Знаменку, в районе железнодорожной станции Шаровка и стремительно пошли в направлении на Кировоград.
Первый танковый батальон под командованием гвардии капитана Н. Ф. Евдокимова, уничтожив огневые точки противника в районе западнее станции Шаровка, успешно пошел вперед по заданному маршруту. Не доходя 20 километров до Кировограда, танкисты первого танкового батальона были отрезаны танками противника от своих главных сил...
Два других танковых батальона и остальные спец- подразделения бригады, в том числе штаб, проехав за Шаровкой 3—4 километра по маршруту на Кировоград, были встречены сильным огнем немецкой артиллерии и танков. Танковые батальоны развернулись, и завязался жаркий бой. Ни одна сторона не уступала другой...
— Товарищ гвардии подполковник, командир первого танкового батальона гвардии капитан Евдокимов просит вас к рации, — обратился я к Мурашко.
Мурашко прибежал к танку, на котором была рация и имелась радиосвязь с Евдокимовым.
— Товарищ Евдокимов, я Мурашко, вас слушаю — прием.
Товарищ Мурашко, я Евдокимов, веду бой с танками противника. Мы попали в ловушку. Вокруг нас немецкие танки. Нахожусь в районе перекрестка дорог... — молчание...

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ГЛАВЫ из КНИГИ