http://avchudnov.ucoz.net

Людмила Амстиславская и Владимир Янцен. МОЙ ГАЛЛЕ.

chudnov — Tue, 22 Dec 2020 15:46:09 GMT

Посвящается Дмитрию Ивановичу Чижевскому –
великому Человеку и Гражданину города Галле

Людмила Амстиславская

Предисловие

Как приятно, согласитесь, найти вещь, которая, кажется, давно потеряна или где-то забыта. Среди старых бумаг, приготовленных на выброс, найдутся вдруг числящиеся в розыске дочкины рисунки. В энциклопедии „Русский балет“ после её неудачного приземления с третьей книжной полки, оказывается, долгие годы лежала в качестве закладки фотография однокурсников. Особенно много сюрпризов преподносит весенняя генеральная уборка, когда пыхтящий от усердия пылесос неожиданно захлебнётся двумя-тремя полновесными монетками, лежавшими в в укромном местечке до своего часа. Находки, как встречи со старыми друзьями, вызывают обычно восторг или щемящие воспоминания. Его Величество Случай преподносит нам порой немало сюрпризов.
Иногда мы ищем потерянное целенаправленно. Некоторые всю жизнь занимаются поиском справедливости, некоторые ищут счастья и покоя, а некоторые ищут Человека. Но бывает так, что, например, занимаясь поиском одного человека, вы находите другого. Среди множества эскизов и зарисовок, набросков и карандашных рисунков, вдруг появится именно тот, которого ищешь многие годы и не можешь найти.
Собирая материалы о великом просветителе, богослове и педагоге из Галле Августе Германе Франке (1663–1727), чьё имя неразрывно связано как с Благотворительными заведениями Франке, так и с Галльским университетом, мне пришлось столкнуться с таким фактом, что именно Франке положил начало изучению и преподаванию в Галле славянских (в том числе, и русского) языков. Основным из постулатов пиетизма – духовного течения, к которому примыкал Франке – была благочестивая набожность. Мечтой пиетистов было достичь всеобщей мировой веры в Иисуса Христа, не делясь на конфессии. Библию предполагалось перевести на все известные языки мира, чем и занимались первые студенты из Прибалтики и Восточной Пруссии, переведшие каноническую Библию с латинского на русский язык. Их имена известны потомкам: эти переводы были отпечатаны в типографии Сиротского дома Франке.
В документе, повествующем об истории возникновения интереса к славянским языкам и культуре, помимо всего прочего, рассказывалось о том, что в 1698 году в Галле, ныне городе с многоязычным населением, была прочитана первая в Германии и в Европе лекция о русском языке (преподаватель – Генрих Вильгельм Людолф, честь ему и хвала!). Затем сообщалось, что начиная с 1920 года в Галльском университете существует постоянная должность преподавателя славянских языков, и что с 1932 по 1945 год эту должность занимал Дмитрий Иванович Чижевский (1894–1977), впоследствии – один из самых известных славистов Германии. Ничего никогда не слышав о таком человеке с русской фамилией, жившем и работавшем в Галле во времена коричневых рубашек и антропологических экспериментов, я занялась поиском любой возможной информации о нём. И мне посчастливилось.

Хранитель памяти

Оказалось, в Галле есть чижевсковед, написавший выходящую в этом году в Москве книгу о биографии и творчестве Дмитрия Ивановича. Зовут его Владимир Янцен. Живёт он на Серебряной горе, имеет огромную библиотеку, собирает архивы и знает о Чижевском всё. Не мудрствуя лукаво, взявши перо и бумагу, я отправилась к незнакомому историку. Каково было моё удивление, когда встретил меня не бородатый на пол-лица очки-всклокоченные волосы-весь в свой мир погружённый Он, а совершенно нормальный, гладко выбритый, гостеприимный хозяин четырёхкомнатной квартиры с окнами, выходящими на вымирающий район галльской окраины. „Вы интересуетесь Чижевским?“ – спросил он у меня с порога. Я ответила: „Да.“ „Ну, что же, – сказал он, – спрашивайте, – постараюсь ответить на все Ваши вопросы.“ И мы начали наш долгий, ужасно интересный разговор.

Л.А.: Расскажите, пожалуйста, о Дмитрии Ивановиче: когда он родился, где, как прошло его детство, юность, где он учился?

В.Я.: Дмитрий Иванович Чижевский родился 4 апреля (по старому стилю 23 марта) 1894 года на Украине, в городе Александрия, где и прошли среди зелёных лугов, вишнёвых садов и хорошего русского и украинского языка его детство и юность. Его отец был офицером, дворянином, принимал участие в народовольческих кружках, был осуждён, отбывал одиночное двухгодичное заключение в Петропавловской крепости. Мать была художницей и прирождённым педагогом. Ребёнка воспитали так, что свободный ум, трезвое рациональное мышление и высокая творческая натура гармонически уживались в нём. Он был очень начитан практически во всех областях знаний. Получив вначале прекрасное домашнее образование, он в положенное время становится учеником Александрийской гимназии, которую заканчивает в 1911 году с отличием. Но, по собственным словам Д. И., школа не оказала существенного влияния на его духовное развитие, разве что влияние «от противного»: здесь он познакомился с казенной системой преподавания и с проблемой национального, культурного и социального неравенства. Все же благодаря созданному им со своими школьными товарищами и с друзьями-одноклассниками младшей сестры Марии нелегальному просветительскому кружку время обучения в гимназии заложило в нем определенные организаторские и педагогические навыки, очень пригодившиеся впоследствии в жизни. Вообще на тему «кружки Чижевского» можно было бы написать целую диссертацию. Чижевский – учёный, Чижевский – преподаватель, объездив впоследствии чуть ли не всю Европу и добравшись даже до Америки, везде будет стремиться создавать кружки, используя александрийскую модель. Кружки из равноспорящих единомышленников и оппонентов, заседания которых проводились за чашкой чая в неформальной домашней обстановке, не укладывались в обычную схему „учитель – ученик“. „Многому я научился у своих учителей, большему – у своих коллег, а еще большему – у своих учеников“ – часто будет позже цитировать Дмитрий Иванович одну из максим великого педагога Я. А. Коменского, сторонником которой («обучая, учиться самому») он был практически всю свою жизнь.
В 1911 году Чижевский поступает в Петербургский университет на факультет точных наук (физика, математика, астрономия), но не выдержав сырого и холодного питерского климата, переводится в Киевский университет (1913–1918) на историко-филологический факультет, где, между прочим, слушал философские курсы профессора В. В. Зеньковского. Надо сказать, что интерес его к философии зародился еще в Питере, где он ходил на лекции знаменитых русских философов – Семёна Людвиговича Франка и Николая Онуфриевича Лосского. В Киеве же, помимо философии, изучает индоевропеистику, славянскую и русскую филологию. И не прекращает заниматься политикой. Принимает активное участие в просветительской работе студенческих кружков, занимается пропагандой среди рабочих. С 1916 года принадлежит к меньшевистской фракции РСДРП.

Л.А.: Были ли у него проблемы с властями?

В.Я.: Да были. В 1916 году Чижевский был арестован и посажен царской охранкой в Киевскую тюрьму. На свободу вышел после Февральской революции 1917 года. С этого времени активно занимался профсоюзной и политической деятельностью. С 1917 года был членом и секретарем киевского Совета рабочих депутатов, членом киевского комитета, первого ЦК и всех украинских совещаний меньшевиков. В 1918 году – член Малой Рады украинского правительства, где его кандидатура даже намечалась на пост министра труда. А знаете ли вы, какая была тогда обстановка в Киеве? 1917-й – 1919-й годы в Киеве не поддаются никакому описанию. Смена правительств, денежных знаков и флагов на шпиле здания городской думы напоминала движение зеркал в калейдоскопе. Не только военные действия, но прежде всего террор и репрессии победивших сторон уносили ежедневно сотни и сотни жизней. Об одном из таких дней своей молодости, чуть было не ставшим для него последним, Чижевский расскажет потом шокированным участникам своего философского кружка в Галле, скромно назвав его «днем не-расстрела». Судя по тому, что на хранящейся в его галльском архиве памятной записке с днями рождения членов семьи, знакомых и близких этот день (11 февраля 1918 года) дописан его рукой напротив своего дня рождения, он действительно праздновал его в качестве своего второго дня рождения...
Между 1916 и 1921 годами Чижевский будет неоднократно сидеть в тюрьмах и лагерях. Вначале как социал-демократ, неугодный монархии, затем как один из лидеров киевских меньшевиков, неугодных молодой Советской республике.

Л.А.: Означает ли это, что Дмитрий Иванович бросил свою учёбу в университете и профессионально занялся политикой?

В.Я.: Нет. 1919 год станет для Чижевского годом окончания университета, защиты дипломной работы о Шиллере, получения диплома первой степени и нескольких престижных мест работы. Его биография как учёного вначале складывается очень удачно. Он был сразу оставлен при университете для подготовки к профессуре по кафедре философии, в 1920 году избран доцентом языкознания Высших женских курсов, а в 1921 году доцентом Высшего педагогического института (бывшего университета) в Киеве, получил также приглашение на работу в Академию наук Украины. Казалось бы, на родине его ожидало большое будущее. Но вмешиваются третьи силы, которым было неугодно политическое влияние меньшевиков на Украине. Большевики зачисляют своих недавних соратников по партии в категорию «неугодных лиц» и с августа 1920 по март 1921 года Чижевский большую часть времени проводит в харьковских и киевских тюрьмах и лагерях. Времена тогда были более чем странные: после почти годовой отсидки в марте 1921 года болевшего туберкулезом и астмой и мешавшего своим громким кашлем спать сокамерникам Чижевского отпускают под расписку на волю с тем, что он каждую неделю будет являться к начальнику киевского лагеря на регистрацию. Ему и его семье (а он женится в 1919 году на студентке медицинского факультета Киевского университета Лидии Израилевне Маршак) удаётся в апреле 1921 года нелегально покинуть страну, где он летом 1921 года за этот побег был заочно приговорен к смертной казни.

Л.А.: Как складывается его жизнь и жизнь его семьи в эмиграции?

В.Я.: Жизнь Чижевского в эмиграции распадается на шесть относительно самостоятельных периодов. Через Польшу они перебираются в Германию, где Чижевский завершает свое философское образование, потом семья переезжает в Прагу и у них рождается дочь Татьяна, затем Чижевский живет и работает в Галле, в Марбурге, в Кембридже (США) и, наконец, в Гейдельберге.
В 1921 – 1924 годах в Гейдельберге и Фрейбурге он был учеником ведущих философов того времени – К. Ясперса, Э. Гуссерля, М. Хайдеггера, Р. Кронера. Здесь же началось серьёзное изучение им истории украинской и русской философии, особенно истории гегельянства в России. В 1924 – 1932 годах в Праге он был преподавателем, а затем и профессором философии Украинского педагогического института и Украинского свободного университета, участником Пражского лингвистического кружка, секретарём Русского философского общества, сотрудником и редактором изданий Немецкого общества славянских исследований. Работы этого периода: „Логика“, „Философия на Украине“ (на основании этой работы ему было присвоено звание профессора), работы о формализме в этике, Гегеле и Французской революции, о Достоевском и десятки других.
С 1932 по 1945 год Чижевский работает преподавателем русского языка в университете города Галле.

Л.А.: Расскажите, пожалуйста, подробнее о его жизни в Галле.

В.Я.: Годы, проведенные в Галле, были для Чижевского годами расцвета его самостоятельного философского и литературоведческого творчества. Здесь он пишет свой основной труд «Гегель в России», на основе которого в 1935 году защищает немецкую докторскую диссертацию, завершает работы над историей философии восточных и западных славян, над сравнительной историей славянских литератур, историей древнерусской литературы ХI – XIII веков, историей украинской литературы XVI – XIX веков и многие другие. Пишет о Сковороде, Пушкине, Гоголе, Тютчеве, Достоевском, Лескове, Белом, Маяковском, о великих чехах – Бриделе, Яне Амосе Коменском, Кареле Чапеке, немцах – Августе Германе Франке, Беме, Баадере, Вайгеле, Ангеле Силезии. В начале 1935 года, работая в архиве Главной библиотеки сиротского приюта Августа Германа Франке, Дмитрий Иванович делает одно из важнейших открытий своей жизни. Он находит и готовит к изданию латинскую рукопись главного философского труда Яна Амоса Коменского «Всеобщий совет об исправлении дел человеческих» – этого памятника чешской и мировой мысли, который считался уже более 200 лет безвозвратно утраченным.

Л.А.: Дмитрий Иванович провёл все военные годы в Галле. Начиная с 1933 года в Германии к власти пришли национал-соцалисты. 1933 год – это год Хрустальной ночи, затем – костры из запрещённых „неарийских“ книг на немецких площадях. Казалось, Чижевскому с его представлениями о жизни, с его духовным миром, нечего было делать в этой изменившейся Германии. Как сложилась его жизнь при нацистах? Как сумел он выжить? Что произошло с его семьёй?

В.Я.: Простите, в вашем вопросе заключена хронологическая и содержательная ошибка: представление о том, что варварство и террор охватили Германию сразу же по приходу к власти нацистов или что в нацистской Германии была такая же цензура, как и в сталинской России. Но это не совсем так. Репрессивная система еще только должна была быть построена. Поэтому еврейские погромы под названием „Хрустальная ночь“ относятся не к 1933 году, а к 9–10 ноября 1938 года. Ведь тоталитарные системы не возникают и не исчезают в одночасье, что мы прекрасно видим и на собственном опыте. А это значит, что в течение какого-то времени тоталитаризм и остатки демократического строя (или наборот) сосуществуют. Это приводит, в частности, к тому, что даже противники тоталитарного режима какое-то время питают надежды на его недолгосрочность или мирную трансформацию в более приемлемые и цивилизованные формы, а когда выясняется тщетность этих надежд, покинуть страну оказывается уже невозможным и тогда уделом большинства их становится «внутренняя эмиграция». Так случилось и с Чижевским. Отвечая на ваш вопрос, скажу – и при нацистах он работал, как, скажем, главный герой романа Д. Гранина „Зубр“, но не на нацистов, а на европейскую культуру: писал и преподавал, воспитывая своих учеников в духе высокого профессионализма и уважения к славянским культурам. И среди его учеников и друзей в Германии никто не стал нацистом. Чижевский был большим германофилом и отнюдь не риторически звучит его признание из письма к Томасу Манну от 27 октября 1945 года: „Нигде я не смог бы почувствовать себя дома так, как в Германии, нигде не смог бы участвовать в строительстве новой Европы с таким же смыслом, как именно в Германии“. В университете города Галле его высоко ценили как прекрасного специалиста, выполняющего объем работы целого института и, естественно, как могли, защищали от репрессий. Многое в жизни Чижевского в Галле при нацистах выглядит просто как абсурд и нонсенс. Но непреложным фактом остается то, что этот период – один из наиболее интересных, противоречивых и плодотворных в творческом отношении. Основное его противоречие заключалось в том, что по своим „еврейским родственным связям“ и по своим политическим убеждениям он опять, как когда-то в Киеве, должен был попасть в группу „неугодных“, „отверженных“ лиц и существование его, как он скажет после войны, было существованием „на грани концентрационного лагеря“. Почему же Чижевский не попытался покинуть Германию? Ведь было же, как видно из его переписки, „зондирование почвы“ и в Швеции, и в Голландии, и в Чехословакии, и в Швейцарии... Почему он предпочел жить отдельно от жены и дочери и даже не сделал попытки получить визу в США, куда они переехали еще до войны? Почему существование „на грани концентрационного лагеря“ в нацистской Германии было для него более приемлемым, чем существование в какой бы то ни было иной, демократической стране? Ответ на эти вопросы, конечно, весьма сложен. Здесь надо учитывать всю совокупность высказываний Чижевского об этом времени, особенно его письмо к Т. Манну, в котором немецкая культура того мрачного двенадцатилетия противопоставляется фашистской диктатуре. А в том, что такая культура была не только в среде покинувших Германию немецких эмигрантов, но и в самой Германии, невозможно сомневаться, читая мемуары Чижевского и его учеников. Чижевский был прежде всего ученым и педагогом, глубоко знавшим и искренне любившим немецкую культуру. Поэтому вопрос о том, почему он остался в Германии после прихода нацистов к власти, следовало бы переформулировать в вопрос, как ему удалось в течение этого мрачного двенадцатилетия, не идя ни на какие компромиссы с власть придержащими, не заигрывая ни с какими националистическими эмигрантскими организациями, не афишируя, но и не прерывая своих связей с учеными-евреями, продолжать свою серьезную научную и педагогическую деятельность? Конечно, это было бы невозможно без постоянной поддержки руководства философского факультета и особенно куратора Галльского университета Фридриха Тромпа (1875–1954), сумевшего отстоять его, несмотря на прямое предписание прусского министра образования от 17 апреля 1937 года об увольнении всех чиновников, имеющих еврейские родственные связи. Был здесь и значительный элемент случайности и везения: Чижевский неоднократно подчеркивал, что удержаться в университете ему удалось потому, что должность его была незначительной. Он был всего лишь внеплановым служащим, а не государственным чиновником. Сложись его академическая карьера к тому времени более благоприятно, увенчайся она давно заслуженной ординарной профессурой, и он автоматически попал бы в группу „неугодных лиц“: либо из-за еврейского происхождения своей жены, либо из-за скрытой во всех его анкетах принадлежности в прошлом к российской и немецкой социал-демократии. Что касается семьи, то его жена и дочь спаслись, эмигрировав в 1938 году из Праги в Англию, а потом в Америку. К сожалению, война на долгие годы оборвала последнюю ниточку, связывавшую Дмитрия Ивановича с семьёй.

Л.А.: Я понимаю, какие чувства испытывал Дмитрий Иванович по отношению к Советской власти, но каково было его отношение к войне с Советстким Союзом? Ведь там остались его родственники? Участвовал ли Чижевский в сопротивлении фашистам или был пассивным наблюдателем происходящего?

В .Я.: По воспоминаниям друга и ученика Чижевского, проф. Д. Герхардта, после сообщения о начале войны Дмитрий Иванович произнёс такую фразу: „Скверное дело: Германия марширует в Россию, а Сталин, естественно, придет в Берлин“. Таково было его отношение к этой войне. Немецкие газеты уже были заполнены победными реляциями, а он не сомневался, что фашизм будут побеждён. Чижевский не участвовал в движении сопротивления с оружием в руках, не подкладывал бомб, не организовывал подполья. Он просто продолжал работать. Но результаты этой работы сказываются и поныне: живы галльские ученики Чижевского проф. Д. Герхардт и проф. Л. Мюллер, внесшие весомый вклад в развитие немецкой славистики, книги и статьи Дмитрия Ивановича находят все новых читателей не только в Германии, но и на родине ученого, и нам трудно себе представить, что добрая треть из более чем 1000 его печатных трудов написана в годы фашизма в центре Германии, несмотря на постоянный надзор гестапо. Характерна, например, такая фраза в его вышедшей в 1939 году в Париже книге „Гегель в России“: „Книга написана наново в период исторически беспросветный. Если и в такое время книга может найти читателя, который готов бросить хотя бы беглый взгляд на ценности прошлого, то это было бы уже залогом иного будущего“. А какого мужества от него требовало упоминание своих коллег и учителей еврейского происхождения в немецкой диссертации, отпечатанной в Галле в 1934 году, или рецензия на работу своего учителя С. Л. Франка о Пушкине в немецкой научной прессе? Из личной библиотеки и архива в Галле он не удалил в это время ни книг, ни писем еврейских авторов, ни социал-демократической, ни даже коммунистической литературы, которую к тому же давал читать участникам своих галльских кружков. Помогал деньгами и продуктами знакомым евреям, чехам и полякам, находившимся в концлагерях или на принудительных работах в Германии. После войны сам Чижевский с достаточной скромностью относился к этой своей деятельности, считая ее не проявлением какого-то особого героизма, а требованием элементарной порядочности. И все-таки те несколько десятков немецких студентов, которым ему во время страшного разгула человеконенавистнических теорий удалось привить любовь к славянским культурам и невосприимчивость к наркотикам нацистской пропаганды, на мой взгляд, стоят многих и многих сотен пущенных под откос фашистских поездов, ибо эти студенты построили ту самую Германию, в которой мы сегодня живем и благами которой имеем счастье пользоваться.

Л.А.: Как сложилась судьба библиотеки и архива Чижевского в дальнейшем? Что было с самим Дмитрием Ивановичем после войны?

В.Я.: Послевоенная судьба библиотеки и архива Чижевского и его личная судьба трагичны. Перед сменой оккупационных властей (Галле был занят американцами, передавшими в июне 1945 года город советской военной администрации), Чижевский покинул город и отправился через Гёттинген в Марбург, оставив почти все свои собрания на попечение учеников и друзей и сумев взять с собой только копию пансофического труда Я. А. Коменского да несколько десятков книг. Вся его библиотека насчитывала тогда около 8000 томов, архив состоял из примерно 150 подвесных папок с рукописями, перепиской, университетскими курсами, выписками из книг, библиографическими карточками, оттисками статей, вырезками из газет и подготовленными к печати работами. Впоследствии часть рукописей и несколько сотен книг ему удалось с помощью учеников переправить в Марбург. Остальная часть была реквизирована советской военной администрацией и передана в университетскую библиотеку, а затем во вновь созданный Институт славистики, где был составлен ее каталог, в котором зарегистрировано 6283 наименования на двадцати различных языках. В 2001 году работники Института славистики издали печатный каталог этой библиотеки, насчитывающей ныне около 5500 наименований. К книгам Чижевского с 2001 года открыт свободный доступ через библиотеку Института славистики (работа с ними возможна в читальном зале). Свободного доступа к самой ценной части наследия Чижевского – архиву до сих пор нет, хотя имеются планы его компьютерного сканирования и введения в научный оборот через интернет.
С 1945 по 1949 год Дмитрий Иванович работал в Марбургском университете, основал там Семинар славистики и его библиотеку, библиографическое информационное бюро, новый интердисциплинарный кружок славистов, в заседаниях которого принимали участие не только студенты и аспиранты Чижевского, но и коллеги с других факультетов (историки, богословы) и иностранные гости (швейцарский богослов Ф. Либ, русские историки и богословы Г. В. Флоровский и В. В. Зеньковский). Можно лишь поражаться энергии и творческому потенциалу Чижевского. Постоянно голодая, утратив все свои вещи и почти весь «рабочий аппарат», на создание которого ушли десятилетия, десятки рукописей готовых работ, он в сравнительно краткие сроки восстанавливает их часть, печатая такие труды, как «Своеобразие русского языка», «История античной философии», «Страхов, Достоевский, Ницше», «История древнерусской литературы 11, 12 и 13 веков», «Чаадаев: Философские письма», «Пушкин и русский язык», «Культурно-исторические эпохи», «О проблемах барокко» и другие. Но академическая карьера Чижевского в Марбурге, несмотря на очевидные заслуги ученого, не сложилась: он стал жертвой политических интриг и доносов, избрание его профессором славистики Марбургского университета министром образования земли Гессен не утверждается, в прессе распространяются абсурдные клеветнические слухи о том, что он «советский шпион», что его научная квалификация сомнительна и т. п. На эти темы можно было бы написать прекрасный роман абсурда. Описывая впоследствии причины, побудившие его уехать в Америку, Чижевский вынужден был с горечью признать: „Решающий вопрос заключается в том, что я – „политически преследуемый“, но не столько в Третьем рейхе, сколько в демократической Германии“.
С 1949 года по 1956 год Чижевский работает в Кембридже гостевым преподавателем славистики Гарвардского Университета. В самый разгар маккартизма его снова преследуют, видят в нём „агента коммунизма“, но затем реабилитируют и дают возможность спокойно работать. Он занят лингвистикой, сравнительной историей славянских литератур, символизмом, историей русской и украинской литератур. Однако, не владея английским языком, чувствует себя чужаком в Америке, критически отзывается о „дилетантстве“ и „поверхностности“ американской культуры. Хотя и в Кембридже у Чижевского были талантливые ученики, но это, пожалуй, единственное место, где он не создал научного кружка.
В 1956 году Чижевский вернулся в Германию и до 1977 года жил и работал в Гейдельберге. Был основателем и временным директором Института славистики Гейдельбергского университета, а также гонорарным профессором славистики во Франкфурте на Майне и в Кёльне. Здесь он пишет десятки новых книг, среди которых особенно хотелось бы отметить и поныне неизвестную в России двухтомную «Историю русской мысли», неопубликованные книги о Гоголе и о Шеллинге в России, редактирует шесть славистических серий, множество сборников и репринтов недоступных на Западе славянских изданий, издаёт сочинения Коменского по найденным им в Галле рукописям. Снова собирает библиотеку примерно в 14000 томов и обширный личный архив. Работы учёного приобретают мировую известность. Он избирается председателем Немецкого союза преподавателей славистики, действительным членом Гейдельбергской Академии наук, а затем и Хорватской Академии наук в Загребе. Умер Чижевский 18 апреля 1977 года и похоронен на Нагорном кладбище в Гейдельберге. Судьба его наследия пока еще оставляет желать лучшего.

Л.А.: Простите, но на протяжении всего разговора меня мучает один вопрос – а каким образом вы столкнулись с личностью Дмитрия Ивановича? Как произошло ваше знакомство с ним, с его жизнью?

В.Я.: Я не знал Чижевского лично. На его библиотеку и архив в Галле вышел случайно, через своего приятеля, работавшего в Институте славистики, еще во времена ГДР, где Чижевский был «персона нон грата», а архив в Гейдельберге и материалы, хранящиеся у его учеников, искал и обрабатывал уже целенаправленно после объединения Германии вместе с другими исследователями. О жизни Чижевского до недавних пор в России и на Украине было почти ничего неизвестно и даже начитанные в философской литературе люди постоянно путали его с учеником Циолковского А. Л. Чижевским. Так возник замысел собрать материалы к биографии Дмитрия Ивановича, среди которых главное место займут мемуары об ученом его родных, друзей, учеников и коллег. Ведь непрочитанное, невостребованное, по сути дела, мертвое наследие великих людей прошлого больше говорит об уровне культуры современников, чем о самом этом наследии. Если, скажем, в Галле архив Чижевского пролежал без движения целых пол века, дело не только в том, что он находился в «спецхране», но и в том, что у его хранителей к нему не было никаких собственных вопросов. Если в Гейдельберге в 2003 году одна третья часть наследия Чижевского была продана «за ненадобностью» частному букинисту и потом распылена мелкими частями, то это говорит об отсутствии интереса к основателю Института славистики нынешних славистов и о провинциализации когда-то всемирно известного университета. Но сегодня Чижевского относят к 100 самым выдающимся представителям Украины за все время ее существования, с уверенностью можно отнести его и к 30 самым выдающимся философам и славистам 20 века в России. Разбрасываться таким наследием и нам, российским эмигрантам в Германии, как-то не к лицу. С большим удовлетворением хочу в заключение сказать, что в мае этого года в Галле намечается проведение конференции памяти Чижевского и что буквально за последние годы на его наследии и научно и чисто человечески выросло несколько интересных ученых. В этом внутреннем росте, по-моему, и состоит главный смысл занятия духовной историей.

Л.А.: Спасибо вам, Владимир, что вы так подробно, так интересно рассказали о Дмитрии Ивановиче. С вашей помощью, наверное, каждый открыл сейчас для себя Чижевского. Желаю вам от имени всех наших читателей удачи и хороших помощников.

Послесловие

Ну, вот, кажется и всё, пора прощаться. Уходить из этого дома не хотелось. Заканчивать разговор о Чижевском тоже. Но... «хозяева устали», да и журнальные страницы не безразмерны. Я благодарна случаю или Провидению, сведшему меня сразу с двумя такими интересными людьми. Как говорится – дёрни за верёвочку, дверь и откроется.

Март 2007 года
Л А. М. И

P.S.

О конференции памяти Д.И. Чижевского в Галле

Л.А.: Владимир, 9–11 мая вы участвовали в международной конференции памяти Д.И. Чижевского, проводившейся в Главном здании Благотворительных заведений А.Г. Франке работниками этих заведений и галльского Института славистики. Не могли бы вы кратко рассказать о результатах этой конференции?

В.Я.: В конференции «Импульсы филолога и философа Д.И. Чижевского (1894–1977) к сравнительной истории мысли» принимали участие все профессора Института славистики (А. Рихтер, С. Менгель, Г. Леманн-Карли), руководство заведений А.Г. Франке (доктор Т. Мюллер-Бальке и доктор Б. Клостерберг), бывшая ученица Чижевского проф. Р. Лахман (Констанц), его бывший коллега проф. Р. Лауэр (Гёттинген), его бывший сотрудник из издательства В. Финка В. Зивекинг (Штуттгарт), почетный президент Немецкого общества им. Я.А. Коменского, известнейший немецкий комениолог и чижевсковед доктор В. Кортхаазе (Берлин), чижевсковеды из России М.А. Васильева (фонд-библиотека «Русское зарубежье», Москва), Украины – И. Валявко (Институт философии НАН, Киев), Польши – проф. Р. Мних (Зидльце), ваш покорный слуга и множество заинтересованных слушателей. Главная цель конференции – достойно почтить память тесно связанного своей биографией с городом Галле всемирно известного русско-украинского ученого, обменяться опытом по освоению его наследия и наметить его новые перспективы была успешно достигнута. Перечисление, а тем более интерпретация каждого из докладов взорвали бы рамки настоящего интервью. Но нельзя не отметить блестящий доклад, (а точнее свободный рассказ со множеством юмористических реминисценций) доктора В. Кортхаазе о находке Чижевским в Галле рукописи «Пансофии» Я.А. Коменского, сообщение на прекрасном немецком языке проф. Р. Мниха о восприятии наследия Д.И. Чижевского в современном украинском литературоведении и отчет В. Зивекинга об упорядочивании корреспонденции Чижевского в Гейдельберге. Нельзя также не отметить доброжелательную атмосферу обмена мнениями между участниками конференции во время прений. Участникам и гостям конференции были предложены экскурсии по заведениям Франке, Институту славистики и их новейшим выставкам, непосредственно связанным с деятельностью Д.И. Чижевского в Галле. Будем надеяться, что традиция научных симпозиумов, связанная с именем Чижевского, закрепится в Галле надолго и, благодаря совместным усилиям инициаторов конференции, превратится в более или менее постоянный элемент обогащения современной культуры нашего города.

Май 2007 года
Л А. М. И

Опубликовано: в лейпцигском журнале «Антенна» за март и май 2007 года.
Автор: Людмила Амстиславская

Доктор Василий Васильевич ФЛОРОВСКИЙ

chudnov — Sun, 12 May 2019 14:41:00 GMT

Василий ГАЛЯС. "Вечерняя Одесса", четверг, 10 января 2002 года.

Среди адресов практикующих одесских врачей 10-20-х гг. XX века можно встретить постоянный домашний адрес доктора медицины Василия Васильевича Флоровского, старшего сына кафедрального протоиерея, выпускника медицинского факультета Новороссийского университета, проживающего в жилом здании Епархиального Дома (ул. Жуковского, 38, кв. 11). Известный в свое время врач-хирург в советскую эпоху был надолго забыт. Впервые упомянула о нем в середине 1980-х годов “Вечерняя Одесса”. В заметке было сказано, что история не оставила достаточных сведений о его жизни. Действительно, мы многого не знаем о скромном докторе В. Флоровском...

Василий Васильевич Флоровский родился 2 января (по старому стилю) 1881 года в семье учителя греческого языка и делопроизводителя Одесского духовного училища. Его крестным отцом стал профессор богословия Новороссийского университета Александр Николаевич Кудрявцев, крестной матерью — жена протоиерея Мария Федоровна Попруженко. Обряд крещения Василия 16 января свершил сам протоиерей Сретенской церкви магистр богословия Георгий Иванович Попруженко.

Раннее детство будущего хирурга прошло в уездном городе Елисаветграде, куда в октябре 1882 г. был переведен на службу его отец Василий Антониевич на должность смотрителя (заведующего) Елисаветтрадского духовного училища. Одновременно отец Василий со 2 февраля 1890 г. по 23 июня 1894 г. состоял законоучителем Елисаветградской мужской гимназии, в которой его Василий-младший окончил три класса. С возвращением родителей в Одессу братья Василий и Антоний поступили в четвертую гимназию: старший в 4-й класс, а младший — в 1-й. Первоначально их гимназия находилась в доме Крыжановского (Лютеранский переулок, 1), где теперь — детская школа хорового искусства. Затем гимназию перевели в здание бывшего дворца Абазы, которое до того занимала судебная палата, а с 1920 г. — Музей западного и восточного искусства.

Гимназист Василий Флоровский, в отличие от младших братьев Антона и Георгия, не отличался примерным поведением и не питал особого пристрастия к наукам. Его, освобожденного от платы за обучение, вполне устраивали удовлетворительные оценки по греческому и латинскому языкам. Он “знал довольно по латыни”, чтобы разбирать эпиграфы интересовавших его книг, особенно по истории и физике. Хорошо успевал по русскому и церковно-славянскому языкам и словесности. Преуспевал по логике и французскому языку, знание которого приобрел дома. И хотя в кондуитной тетради гимназии было записано "умышленное неисполнение ученических правил", а также "прилежание переменное", в характеристике выпускника гимназии В. Флоровского отмечалось:" В образе его мыслей, направлении и наклонности их ничего предосудительного не замечено, поведение его оценено отметкой пять".

С объявлением первого набора на медицинский факультет Новороссийского университета в 1900 г. абитуриент В. Флоровский подал прошение на имя ректора Федора Никифоровича Шведова о зачислении в студенты первого курса, прилагая следующие документы: аттестат зрелости одесской четвертой гимназии, свидетельство о приписке к призывному участку, формулярный список отца и две фотокарточки, сообщив тогдашний домашний адрес: дом Покровской церкви, Александровский проспект № 11, кв. 10. Ныне на первом этаже этого дома находится детская музыкальная школа № 15.

Хотя медицинский факультет готовил врачей общего профиля, Василий Флоровский решил стать хирургом. Во время революционных событий 1905 г. он оказывал медицинскую помощь пострадавшим рабочим и студентам. С того времени попал под подозрение местных властей, о чем свидетельствует поданный в университет запрос одесского градоначальника: "Не имеется ли в Вашем распоряжении каких-либо сведений, компрометирующих благосмыслие врача Василия Флоровского?". При поддержке кафедры богословия последовал ответ, что Василий Флоровский "в бытность свою студентом Новороссийского университета в стенах оного ни в чем предосудительном замечен не был". Будто бы не был замечен в общестуденческих сходках в аудиториях медицинского факультета ни при ректоре А. Н. Деревицком, бывшем решительным противником "внесения политики в академическую жизнь", ни при ректоре И. М. Занчевском, искренне сочувствовавшем студентам в 1905-1907 гг.

По окончании университета в 1906 г. Василий Флоровский стал ассистентом старшего врача Евангелической больницы (ул. Белинского, 9). В 1907 г. он выдержал экзамен на звание доктора медицины. После двухлетней интернатуры в 1910—1912 гг. работал ординатором новой городской больницы на Слободке-романовке, названной в советское время Красной Слободкой. Результаты своих хирургических операций публиковал в журналах "Хирургия" и "Терапевтическое обозрение", а также в еженедельной медицинской газете “Практический врач", выходившей в Санкт-Петербурге в 1902—1917 гг. Иногда он делился там своим опытом частнопрактикующего врача. Его публикации свидетельствуют о высокой врачебной квалификации.

В связи с приближающимся столетним юбилеем одесской "Скорой помощи” важно вспомнил» плодотворную деятельность ее врача Василия Флоровского, бывшего не только выездным врачом, но и секретарем правления станции скорой медицинской помощи, открытой 26 апреля 1903 г. в доме № 10 по Валиховскому переулку. Здание Одесской станции скорой медицинской помощи строилось на глазах студента Василия Флоровского, ставшего в 1910—1914 гг. ее постоянным врачом после того, как прошел кандидатский стаж выездного врача. При нем к фасаду здания была прикреплена памятная мемориальная доска "Скорая медицинская помощь. Здание сооружено стараниями и на средства графини Елены Григорьевны и графа Михаила Михайловича Толстых. 1902." В советское время появилась другая доска: "УРСР. НКОЗ. Одеська станція швидкої допомоги імені професора Я. Ю. Бардаха". Личный врач графа М. М. Толстого, в ту пору приват-доцент Я. Ю. Бардах стал первым руководителем Одесской станции скорой медицинской помощи. Именно с ним обычно сверял документацию станции секретарь Василий Флоровский, когда готовил к печати в типографии Акционерного южно-русского общества печатного дела (Пушкинская, 18) “Отчет о деятельности Одесской станции скорой медицинской помощи за 7 лет ее существования 1903—1909 с посвящением графине Елене Григорьевне Толстой”. Им же были подготовлены и составлены годичные отчеты за 1911, 1912 и 1913 годы.

Доктор В. В. Флоровский активно выступал на заседании Общества одесских врачей под председательством доктора Я.Ю.Бардаха в помещении станции скорой медицинской помощи. В своих научных сообщениях он ссылался не только на собственный опьгг, но и на опыт других отечественных и зарубежных врачей. К примеру, в сообщении "К вопросу о колотых ранениях черепа" (Труды врачей станции скорой медицинской помощи в Одессе, выпуск 4, 1910, стр. 85-93) имеются 33 ссылки на литературу по данному вопросу.

Его статья "Инородные тела по данным Одесской скорой медицинской помощи за 8 лет (1903—1911)" в 6-м выпуске указанных трудов насчитывают 239 ссылок на медицинскую литературу. Хорошим подспорьем в работе хирурга была его я личная библиотека, где преобладала литература по медицинской и тематике. Эта библиотека и в советское время пользовалась известностью среди друзей-медиков.

Она частично была обнародована в 6-м выпуске второго тома “Известий Одесского библиографического общества при императорском Новороссийском университете (июль-август 1913 г.), а также в брошюре “Д-р В. В. Флоровский. Odessika. Библиографические материалы по истории города Одессы. Одесса. 1913". Доктор В. В. Флоровский так же участвовал в работе Медицинского общества при Новороссийском университете, на заседании которого 7 мая 1914 г. выступил с докладом "Самоубийства детей в Одессе за 10 лет (1903—1913). Из материалов Одесской станции скорой медицинской помощи. Опыт исследования". Этот труд вышел отдельным изданием в 1915 г. в типографии Епархиального дома (Александровский проспект, 6).

В начале первой мировой войны доктор В. В. Флоровский был призван по мобилизации 1914 г. к исполнению воинской обязанности. Он еще успел составить программу для курсов сестер милосердия на станции скорой медицинской помощи, как в свое время программу для санитаров. Работая в Одесском управлении Российского общества Красного Креста, был назначен старшим врачом этапного лазарета № 3, сформированного в октябре 1914 г. при Касперовской общине сердобольных сестер. В действующей армии служил главным врачом перевязочного пункта 125-й пехотной дивизии. Был делегатом съезда врачей румынского фронта, состоявшегося в Одессе с 7 по 9 мая (по старому стилю) 1917 г. После демобилизации служил в больничной лаборатории Елисаветграда.

В 1920 г. В. В. Флоровский окончательно вернулся в Одессу, но уже не застал ни своих родителей, ни брата Георгия и сестру Клавдию, эмигрировавших в январе 1920 г. за границу, как и семья родственников Попруженко. Другого брата Антония выслали за границу 1 сентября 1922 г. в административном порядке без права возвращения на родину.

С 1920 по 1922 гг. В. В. Флоровский трудится в военно-клиническом госпитале (ул. Пироговская, 2). Под конец жизни он был главным врачом больницы при станции Одесса-Малая и хирургом железнодорожной поликлиники. Скончался 5 сентября 1924 г. от туберкулеза легких.

Еще в апреле 1920 г. доктор В. В. Флоровский стал одним из основателей Одесского хирургического общества. Являясь его секретарем в самом начале, референт В. В. Флоровский публиковал краткие информации о деятельности общества с апреля 1920 г. по 1923 г. включительно в журналах "Народное просвещение", "Врачебное дело" , “Современная медицина”, "Южный медработник". 14-17 октября 1923 г. состоялся первый губернский съезд хирургов Одесской губернии. В последний день работы съезда доктор Флоровский выступил с докладом по лечению брюшной полости (на основании 100 наблюдений), он же активно участвовал в подготовке второго губернского съезда хирургов 1924 г., будучи избранным доцентом Одесского медицинского института. Но его научно-преподавательской деятельности не суждено было сбыться.

Родная дочь Ольга Васильевна Флоровская (1924-1989) не могла помнить отца, но унаследовала от него любовь к французскому языку и преподавала французскую литературу в университетах Одессы и Кишинева.

Серединский Тарасий Федорович (1822-1897). Материалы к биографии

chudnov — Sat, 01 Oct 2016 17:30:32 GMT

Протоіерей

Тарасій Ѳеодоровичъ Серединскій

НЕКРОЛОГЪ

16 апрѣля сего года скончался проживавшій въ г. Ригѣ, бывшій настоятель посольской церкви въ Берлинѣ, магистръ богословія, протоіерей Тарасій Ѳеодоровнчъ Серединскій. Почившій родился въ 1822 г. в г. Елисаветградѣ, Херсонской губерніи. Образованіе онъ получилъ сначала въ Херсонскомъ духовномъ училнщѣ, а затѣмъ преемственно въ Екатеринославской (три года) и Одесской (три года)—духовныхъ семинаріяхъ. По окончаніи семинарскаго курса въ 1841 г., онъ, по рекомендаціи бывшаго ректора Одесской семинаріи архимандрита Порфирія (Успенскаго), былъ вызванъ г. Оберъ-Прокуроромъ Святѣйшаго Синода въ С.-Петербургскую духовную академію, какъ знатокъ новогреческаго языка. Въ продолженіе академическаго курса, онъ слушалъ знаменитыхъ профессоровъ, напр. философіи — Карпова, физики — Ростиславова, богословія — архимандрита Макарія, церковной исторіи—протоіерея Кочетова, словесноети — Лучицкаго и др. По окончаніи академическаго курса, въ іюнѣ 1845 г., со степеныо магистра, онъ былъ оставленъ, по опредѣленію Св. Синода, при академіи и, по распоряженію академическаго начальства, въ качествѣ бакалавра, преподавалъ греческій языкъ въ высшемъ и низшемъ отдѣленіяхъ. Кромѣ того, состоя при академіи, онъ по порученію высшаго начальства переводилъ съ новогреческаго языка на русскій грамоты, присылавшіяся высшему духовному начальству съ Востока. Въ 1846 г. онъ былъ назначенъ священникомъ Христорождественской церкви при императорской россійской миссіи въ Неаполѣ; 28 іюля сего года онъ былъ посвященъ въ санъ священника. Въ 1859 году, по опредѣленію Св. Сунода, онъ быль перемѣщенъ къ Князь-Владимірской церкви при императорскомъ россійскомъ посольствѣ въ Берлинѣ, сь возложеніемь на него обязанности священнослуженія въ Александро-Невской церкви, находящеіся въ русской колоніи Александровкѣ близъ Потсдама. Въ должности настоятеля Берлинской посѳльской церкви онъ состоялъ до своего увольненія оть заиимаемаго мѣета въ 1886 г. Съ 1886 года онъ жилъ въ г. Ригѣ, отдавая весь свой досугъ ученымь богословскимъ трудамъ. Состоя настоятелемъ церквей въ Неанолѣ и Берлинѣ, онъ неоднократно совершалъ богослуженіе въ присутствіи Высочайшихъ Особь и удостоивался Высочайшихъ подарковъ. Кромѣ того, онь имѣлъ счастіе преподаватъ въ 1865 году Законъ Божій велякой княжнѣ Ольгѣ Константииовнѣ (нынѣ королевѣ Эллиновъ) и великимъ князьямъ Константину и Димитрію Константнновичамъ. Во время пребыванія его въ Неаполѣ и Берлинѣ, всѣ пріѣзжавшіе русскіе считали своею обязанностію побывать у него. Такъ у него были и представители литературнаго и художественнаго міра: Гоголь, Боголюбовъ, Боткинъ, гр. Адлербергь, бар. Корфъ, Пироговъ, Самаринъ и др. Также онъ пользовался большою популярностію и въ нашей средиземно-морской эскадрѣ, офицеры которой всегда встрѣчали у него радушный пріемъ. За свою службу онъ имѣль слѣдующія награды и знаки отдичія. Въ 1846 году, при отправленіи вь Неаиоль, на него быль возложенъ золотой наперсный крестъ, выдаваемый изъ кабинета Его Императорскаго Величества. Въ 1854 г. онъ былъ награжденъ скуфьею; въ 1857 г.—камилавкою; въ 1860 г.—орденомъ Анны 3 ст.; въ 1861 г. былъ возведенъ въ санъ протоіерея; въ 1866 г. награжденъ орденомъ Анны 2 ст.; въ 1867 году, по случаю священнослуженія вь присутствіи Государя Императора Александра Николаевича, ему былъ пожалованъ отъ Его Императорскаго Величества золотой наперсный крестъ, украшенный брилліантами и изумрудами; въ 1870 году онъ награжденъ орденомъ св. Владиміра 4 ст.; вь 1874 г. — палицею; вь 1877 г. — орденомь св. Бладиміра 3 ст. Кромѣ того онъ имѣлъ иностранные ордена; Прусскій королевскій орденъ короны 4 кл. и 3 кл. и Мекленбургь-Шверинскій кавалерскій крестъ ордена Вендской короны.

28 іюня 1896 г. исполнилось пятидесятилѣтіе служенія его въ священномъ санѣ. По случаю пятидесятилѣтія Святѣйшимъ Синодомъ ему преподано было благословеніе съ выдачею установленной грамоты. Кромѣ того состоящее подъ Августѣйшимъ покровительствомъ Его Императорскаго Высочества Великаго Ккязя Владиміра Александровича Князь-Владимірское Братство при посольской церкви въ Берлинѣ, желая сь своей стороны почтить полувѣковое ревностное служеніе на чужбинѣ, равно и многочисленныые церковно-историческіе и литургическіе труды нпчившаго, избрало его почетнымь членомъ.

Живя за границей въ Неаполѣ и Берлнпѣ, почившій занимался литературными богословскими трудами. Зная основательно языки: еврейскій, греческій (древній и новый), латинскій, нѣмецкій, французскій и итальянскій, онъ имѣлъ всѣ средства для таковыхъ занятій. Живя въ центрѣ сначала римско-католическаго, а потомъ протестантскаго міра, онъ имѣлъ полную возможность не только слѣдить за западною богословскою литературою и почерпать изъ трудовъ западныхъ богослововь все, что имѣеть значеніе для нашей богословской литературы, но и провѣрять это съ дѣйствительностію: обстоятельство весьма значительное для фактичеекой правдивости дѣла. Научные литературные труды юбиляра изь области религіозной жизни католичества и протестантства имѣють поэтому особенное научное достоинство. По оставленіи своего служебнаго поприща, почившій не оставилъ своихъ литературныхъ занятій; свои труды, написанныя въ Ригѣ, почившій помѣщалъ въ мѣстныхъ енархіальныхъ вѣдомостяхъ.

Литературные труды почившаго, нанечатанные въ различныхъ духовныхъ журналахъ, Рижскихъ епархіальныхъ вѣдомостяхъ и изданные отдѣльными книжками слѣдующіе: 1) Черты догматическаго ученія, извлеченныя изь богослужебныхъ книгь православной Церкви (Христ. чтен. 1845 г.); 2) 0 важности богослужебныхъ кнігь православной Церкви въ догматическомъ отношеніи (Христ. чтен. 1851 г., курсовое сочиненіе); 3) Катакомбы св. - Министерства Народн. Просвѣщенія); 4) 0 богослужении западной церкви. СПБ., 1849 и 1856; 5) 0 богослужебномъ благочиніи западной церкви. СПБ., 1859; 6) Опредѣленіе различія между восточною и западною церковію относителъно ученія о состояніи душъ святыхъ до всеобщаго воскресенія (Духовн. Бесѣда 1860 г ); 7) Объ индульгенціяхъ. СПБ., 1860 г., 2-ое изданіе исправлен. и дополнен. Рига, 1896 г.; 8) 0 причинахъ разногласія между восточными и западными христіанами во времени празднованія св. Пасхи на русскомъ, нѣмецкомъ, французскомъ и итальянскомъ языкахъ. Берлинъ, 1863; на русскомъ и нѣмецкомъ. Рига, 1896; 9) 0 крещеніи мірскомъ и иновѣрномъ (Христ. чтен. 1868); 10) Можно ли молиться за усоппшхъ, не признавая латинскаго чистилища? Или: нужно ли признать латииское чистилаще, чтобы молиться за усопшихъ? (Христ. чтен. 1868); 11) Бракъ есть таинство (Христ. чтен. 1869); 0 таинствѣі брака (Христ. чтен. 1893); 12) Вопросы и замѣчанія, относяіціеся къ божественной литургіи и ея чину въ нашей православной Церкви (Христ. чтен. 1869); 13) Богословскій факультетъ королевскаго Берлинскаго университета (Христ. чтен. 1869); 14) Непогрѣшимость римскаго папы вь ученіи вѣры и нравственности христіанской предъ судомъ священнаго писанія и священнаго преданія, церковной исторіи, самихъ епископовъ римскихъ, латинскихь богослововъ, западныхъ соборовъ и здраваго смысла (Христ. чтен. 1870 г.); Особенности въ священпослужебныхъ обрядахъ и обычаяхъ греческой русской церкви (Христ. чтен. 1871 г.; 16) 0 томъ, что преждеосвящснная литургія не можетъ быть заупокойною (Церковн. Вѣстн. 1877, 1878 и 1885 г.г.); 17) Библіографическая замѣтка на кну и руководство къ обличительному богословію Ив. Перова. Изд. 2-ое, исправл. и дополн, Рязань, 1892 г. (Христ. чтен. 1892 г.); 18) 0 протестантствѣ въ сравненіи съ православіемъ въ Рижск. Епарх. Вѣд. 1888 г. и отдѣльное изданіе. Рига, 1889 г.; 19) Общественное богослуженіе у протестантовъ въ Риж. Епарх. Вѣд. 1889 и отдѣльное изданіе, Рига, 1889; 20) Сводная таблица христіанскихъ вѣіроисповѣданій и сектъ, или сравнительнос христіанское вѣроученіе Рига, 1890; Отвѣтъ на рецензію И. П. (Рижкск. Епарх. Вѣдом. 1891 г.; 21) Обозрѣніе религій, существовавшихъ и существующихъ въ родѣ человѣческомъ отъ начала міра до настоящихъ дней (Рига, 1893); 22) 0 времени пресуществленіи св. даровъ на литургіи (Рижск. Еп Вѣд. 1895); 23) Замѣчаніе на чинъ и текстъ божественныхъ литургій святаго Іоанна Златоустаго, святаго Василія Великаго и преждеосвященныхъ даровъ (Риж. Еп. Вѣд. 1896); 24) 0 происхожденіи души въ каждомъ человѣкѣ (Риж. Еп. Вѣд. 1896).

Несмотря на преклонный возрастъ, почившіій до самаго послѣдияго времени не прекращалъ своихъ любимыхъ литературныхь богословскихъ занятій и печаталь, написанное къ пятидесятилѣтію его священства, новое научное изслѣдованіе его подъ заглавіемъ: „Папа римскій и соборъ вселенскій".

18 апрѣля вечеромъ былъ совершенъ выносъ почившаго о. протоіерея изъ его квартиры вь каѳедральный соборъ, въ которомъ приняли участіе многія духовныя и свѣтскія лица. 19 апрѣля было совершено его погребеніе. Заупокойную божественную литургію въ этотъ день совершилъ ректоръ духовной семинаріи протоіерей А. Аристовъ въ сослуженіи протоіерея А. Щелкунова, священниковъ А. Агрономова, М. Синайскаго и А. Цвѣтикова. Послѣ божественной литургіи отпѣваніе совершилъ Высокопреосвященнѣйшій Арсеній съ многочисленнымъ сонмомъ священнослужителей г. Риги. На литургіи, послѣ причастнаго стиха, слово произнесъ священникъ В. Плиссъ, а во время отпѣванія— священникъ А. Агрономовъ. Погребенъ почившій на рижскомъ Покровскомъ кладбищѣ, куда сопровождало его множество духовныхъ лицъ изъ среды рижскаго духовенства, его дѣти и родственники и многочисленные его почитатели. На гробъ почившаго было возложено множество вѣнковъ, изъ числа которыхъ особенно выдѣлялся вѣнокъ съ надписыо: „Отъ посольской церкви въ Берлинѣ бывшему настоятелю". Вообще ногребеніе почившаго о. протоіерея отличалось особенною задушевностію и свидѣтельствовало объ уваженіи, которое пріобрѣлъ къ себѣ почившій въ средѣ рижскаго духовенства и общества.

Cлово,

сказанное предъ отпѣваніемъ прот. Тарасія Ѳеодоровича Серединскаго

Блаженъ путь, въ онъже идеши,

душе, днесъ,

яко - уготовася тебе мѣсто упокоенгя.

Кончилась тихая, мирная, богатая впечатлѣніями, многоплодная, а въ послѣднее время болѣзненная жизнь твоя, достопочтенный и возлюбленный о Господѣ о. протоіерой Тарасій Ѳеодорович! Благгоовѣйно и скорбно предстоимъ мы у гроба твоего и, проникаясь искренной молитвой, думаемъ, чтб сказать въ молитвенную память о тебѣ? Какой прощальный привѣтъ возгласить тебѣ здѣсь, съ церрковной каѳодры того храма, въ который ты всегда стремился и который ты посѣщалъ для молиткы болѣе 10 лѣтъ? Какой урокъ заимствовать намъ отъ гроба твоего, изъ твоего земнаго жизненнаго теченія?..

Проникаясь твоею жизныо, насколько мы знаемъ ее, окидывая мысленнымъ взоромъ твою дѣятельность, видя тебя теперь во гробѣ бездыханна и безгласна, мы затрудняемся при этой горестной разлукѣ высказать всѣ мысли и чувства, которыя наполняютъ наше сердце. Особенно же намъ хочется сказать тебѣ въ привѣтъ и всѣмъ намъ въ назиданіѳ и утѣшеніе пасхальное привѣтствіе: Христос воскресе, и затѣмъ слова, которыя мы услышимъ при отпѣваніи: Блажен путь, въ оньже идеши, душе, днесъ, яко уготовася тебѣ мѣсто упокоенія. И вѣрится мнѣ, слышу отвѣтъ твой изъ горняго міра: во истину воскресе; дѣйствительно блаженъ путь, которымъ восхожу въ небесныя обители, ибо онъ приводитъ къ истинному покою, къ вѣчно-блаженной жизни... Къ этой цѣли стремится всякая душа христіанская, этого желалъ и почившій о. прот. Тарасій Ѳеодоровичъ.

Урожѳнѳцъ юга (Херсонской губ.), воспитанникъ по высшему образованію дальняго сѣвера, сѣверной русской столицы, прот. Т. Ѳ., по окончаніи своего образованія, послѣ кратковременнаго служенія въ должности бакалавра въ воспитавшей свои богатыя умственныя силы и занятія посвятилть на пользу св. православной цѳркви, внѣ предѣловъ русскаго государства, сначала на знойномъ югѣ (въ Неаполѣ), въ странѣ католической, а затѣмъ въ Берлинѣ—центрѣ германскаго лютеранства. Въ инославныхъ странахъ требовалась особенная ревность о спасеніи ввѣренныхъ ему православныхъ чадъ, о славѣ св. православной церкви; не непреткновенно было для него въ сихъ странахъ и содѣлываніе собственнаго спасенія души... Разныя мѣота, различные пути духовной дѣятельности и притомъ отвѣтственные пути. На всѣхъ нутяхъ своихъ в инославныхъ странахъ, съ честыо и съ благопоспѣшностію, держалъ прот. Т. Ѳ. знамя православія, будучи награждаемъ и духовною и гражданскою властыо многими знаками отличія и даже — ВЬІСОЧАЙШАГО вниманія И благоволенія. Ревностію о православной вѣрѣ и славѣ православной церкви былипрониккуты и послѣдніѳ годы жизни о. протоіерея въ г. Ригѣ. И вотъ послѣ многотрудной и благоплодной дѣятельности Господь призвалъ его къ Себѣ въ тотъ періодъ вромени, когда силы чоловѣческія слабѣютъ и наступаетъ вечеръ жизни... Смиренно преклоняемся предъ дивными путями Промысла Божія, бьвшаго на рабѣ Божіемъ, достолюбезнѣйшемъ о. прот. Тарасіи Ѳ., и вѣримъ, что кончина почившаго послѣдовала въ свое время: по благости Божіей, взятъ онъ отъ насъ какъ колосъ, созрѣвшій на нивѣ Божіей для житницы небесной, милосердіемъ Господнимъ восхищенъ быстъ, да не злоба измѣнитъ разума его, ниже лесть прелъститъ душу его. Блаженъ путь, которымъ грядетъ душа его, яко уготовася ей мѣсто блаженнаго

упокоенія!

Въ этомъ свѣтломъ христіанскомъ упованіи на вѣчно блаженную жизнь въ загробномъ мірѣ—единетвенный источникъ утѣшенія для насъ при видѣ смерти, потому что только при свѣтѣ такого упованія открывается для нашего разумѣнія и тайна смерти, ведущей насъ скорбнымъ путемъ къ блаженной вѣчности и истинный смыслъ нашей временной земной жизни. Безъ этого упованія и жизнь и смерть оставались бы для насъ не только не разрѣшимыми, но и мучительными загадками. какю показалась онаа вть минуты мрачнаго сомнѣиія и унынія извѣстному нашему поэту. Холодомъ могилы вѣяло-бы тогда отъ этой суетной, многопечальной жизни. Къ чему были-бы тогда всѣ идеальные помыслы нашего ума, всѣ высокія благородныя движенія нашего сердца, всѣ подвиги самоотверженія, любви?!.. Если-бы погасъ въ нашей душѣ этотъ благодатный свѣтъ христіанской надежды на воскресеніе и блаженнуто вѣчность, то при видѣ смерти мы оставались-бы въ безъисходномъ мракѣ отчаянія и ни одинъ лучъ отрады не могъ-бы проникнуть въ скорбящее сердце наше. Отнимите у человѣка это упованіе, и тогда лучше молчать, чѣмъ говорить что либо въ утѣшеніе скорбящихъ... Поэтому какь особенно утѣшительно и назидательно слышать при этомъ гробѣ радостную пѣснь: Христосъ воскресе изъ мертвыхъ, начатокъ умершихъ бысть. Поэтому же умиротворяюще дѣйствуютъ слова: блаженъ путь, въ онь же идеши, душе, днесь, яко уготовася тебѣ мѣсто упокоенія.

Но обратимся къ высоконазидательной жизни почившаго о. нрот. Т. Ѳ. Какое назиданіе, какой урокъ мы себѣ почерннемъ изъ нея? Не можемъ умолчать преждо всего о высоконазидательной чертѣ въ почившомъ—его замѣчательномъ трудолюбіи. Уже на школьной скамьѣ о. нрот. Т. Ѳ. проявилъ эту черту, основательно изучивъ нѣсколько иностран. языковъ. Это знаніе сму особенно пригодилось во время его пастырской службы за границей. Здѣсь онъ пользовался своими познаніями для пользы ближайшихъ, для славы православной церкви. Своими богословско-литературными изслѣдованіями и статьями онъ оказалъ большую услугу православной церкви, служа православной истинѣ, обличая неправду человѣческихъ вымысловъ въ области христіанской вѣры. Поселившись въ Ригѣ, о. протоіерей не оставилъ этого рода дѣятелыюсти. Здѣсь жизнь его была особенно тиха и мирна, чужда суетной молвы людской, самозамкнутая, сосредоточенная въ себѣ лишь для того, чтобы тихо и смиренно направлять ее къ пользѣ прав. церкви и прав. богосл. науки. Въ этотъ десятилѣтній періодъ прот. Т. Ѳ. былъ особенно плодовитъ: почти каждый годъ онъ дарилъ богословской наукѣ направленное ко обличенію лжи инославія... До послѣднихъ дней своей жизни онъ не оставлялъ своихъ литературныхъ трудовъ и, умирая, онъ не забылъ распорядиться судьбой своего послѣдняго дѣтища. Изслѣдованія прот. Т. Ѳ. въ области обличительнаго богословія служатъ руководствомъ для среднихъ дѵховно-учебныхъ заведеній. Выдающееся достоинство богословско-литературныхъ трудовъ его составляютъ безпристрастіе и спокойный тонъ, какой болѣе всего приличен защитнику истины. На защиту истины православной вѣры направлена была вся дѣятелъность о. прот. Т. Ѳ.; обличеніе заблужденій инославныхъ исповѣданій было любимой темой его бесѣдъ и разговоровъ, въ которыхъ онъ отличался мѣткостыо своихъ замѣчаній, глубиною сужденій... Но слово Божіе говоритъ, что теперь въ настоящей жизни мы отчасти знаемъ; теперь мы „видимъ какъ-бы сквозь тусклое стекло, гадательно" (1 Кор. 13, 9. 12); при самомъ высокомъ богословскомъ развитіи человѣка, ему недоступно полное знаніе истины. Это возможно только по разрѣшеніи души отъ тѣла, въ загробной жизни. И въ Бозѣ почившій нашъ возлюбленный собратъ о. прот. Т. Ѳ. нынѣ видитъ лицемъ къ лицу, лицезритъ Самую Истину. Воистину блаженъ путь, въ оньжѳ идеши днесь, душе..

Поучитѳльно такжѳ усердіе прот. Т. Ѳ. къ посѣщенію храма Божія... Какъ олень на источники водныя во дни зноя, такъ достолюбезный о прот. Т. Ѳ. стремился въ нашъ храмъ во всѣ праздничные дни; всегда желалъ и стремился во дворы Господни, къ Богу крѣпкому и живому. Въ своей маститой старости о. прот. Т. Ѳ, неопуститольно,—развѣ только ио немощи тѣлесной, въ нарочитые дни посѣщалъ нашъ храмъ, для бесѣды съ Богомъ въ молитвѣ. Вдѣсь онъ искалъ молитвенной отрады, отдохновенія, блаженнаго упокоенія въ Богѣ, въ созерцаніи красоты церковной, въ усладѣ церковными пѣснопѣніями... Вѣримъ, что здѣсь въ храмѣ онъ предвкушалъ, блаженный покой въ Богѣ во время молитвы! Нынѣ же душа о. прот. Т. Ѳ. приближается къ горнему Іерусалиму... тамъ слышитъ неизреченныя глаголы и ликованія сонмовъ святыхъ и ангеловъ и участвуетъ въ небесныхъ гимнахъ... Воистину блаженъ путь, въ оньже идеши, днссь, душе!...

Есть еще одна особенная причина къ ублаженію пути, по которому отправился почившій о. прот. Т. Ѳ. Онъ скончалея въ свѣтлую седмицу... Сколь великое счастіѳ и даръ Божій для истиннаго христіанина смерть въ эти дни! Въ это время печальный обрядъ отпѣванія не такъ скорбенъ... Часто слышится радостная пасхальная пѣснь: Христосъ воскресе изъ мертвыхъ! Аще и во гробъ снишелъ еси безсмертне, но адову разрушилъ еси силу. „Смерти празднуемъ умерщвленіе... иного бытія вѣчнаго начало“... Воскреснымъ же пѣніемъ надъ усопшимъ, —говорится въ послѣдованіи отпѣванія на Пасху,— церковь возвѣщаетъ, яко вси о Христѣ воскресшемъ въ надеждѣ воскресенія и жизни вѣчныя умирающіи, Христовымъ воскресеніемъ отъ печальныхъ міра сего на веселая и радостная преставляются“. Уясняя же своимъ чадамъ смыслъ соединенія съ воскреснымъ пѣніемъ и нѣкоторыхъ пѣснонѣній погребальныхъ, церковь говоритъ: „малымъ же нѣкіимъ нѣніемъ, ектеніями же и молитвою, усопшимъ приличными, извѣствуемся, яко въ покаяніи умерый, ащѳ и не удовлетворилъ есть о своихъ согрѣшеніяхъ, молитвами цорковными оотавляются ему и отъ удержанія свободится“. Утѣшитѳльно, глубокоотрадно увѣреніѳ св. церкви! Съ тѣмъ большимъ дерзновеніемъ уповаемъ на это, что почившій за два дня до своей кончииы съ глубокою вѣрою, послѣ трогатѳльной исиовѣди, пріобщился Св. Таинъ Христовыхъ. Нынѣ же тамъ, въ странѣ вѣчности, въ общемъ нашемъ отечествѣ, истѣе причиіцается Христа въ лицѳзрѣніи Божества, въ невечернемъ дни Царствія Божія, идѣже нѣсть болѣзнь, ни печаль, ни воздыханіе, но жизнь безконечная!... Воистину, блаженъ путь, въ оньже идеши, душе, днесь.... Аминь.

Ключарь свящ. Владиміръ Плиссъ.

С л о в о,

произнесенноѳ священникомъ А. Агрономовымъ,

при погрѳбѳніи протоіерѳя Т. Ѳ. Серединскаго

Предъ лицемъ сѣдаго возстани

и почти лице старче (Лев. 19,32).

Эти слова св. пророка боговидца Моисея, дорогой мой и высокочтимый усопшій, привожу я здѣсь у твоего гроба при разставаніи съ тобою. Эти слова для меня особенно знаменательны. Вь нихъ я выразилъ впечатлѣніе первой встрѣчи съ тобою и такъ напечатлѣлъ ихъ въ своемъ сердцѣ, что всегда воспроизводилъ ихъ при многоразличныхъ случаяхъ сношеній съ тобою. Эти слова я полагаю и въ началѣ своего надгробнаго слова и на основаніи ихъ имѣю сказать нѣсколько словъ въ память о тебѣ и въ похвалу твоей маститой и доблестной старости.

Въ преклонныхъ лѣтахъ, дорогой мой усопшій, я узналъ тебя. Поэтому я не могь иначе представить себѣ тебя, какъ въ образѣ убѣленнаго сѣдинами и благообразнаго старца. По наружности, по силѣ и мощи религіозпо-нравственнаго авторитета ты въ моемъ воображеніи всегда представлялся въ образѣ ветхозавѣтнаго патріарха и я не находилъ другаго сравненія, какъ сравнеиія съ лицами библейскими: Авраамомъ и Моисеемъ.

Дѣйстительно почтенна была твоя старость, которую послалъ тебѣ Господь.

Твоя старость была маститая. 0 твоей старости можно сказать тоже, что сказалъ священный бытописатель о Моисеѣ: „Егда скончался Моисей,—говоритъ онъ,—не отемнѣстѣ очи его, ни истлѣстѣ устнѣ его“ (Втор. 34, 7). Маститая старость всегда считалась даромъ Божіимъ, особенною Его милостію; ею сіяли ветхозавѣтные праведники; ею награждаетъ Господь людей, которыхъ Онъ любитъ, людей высокой нравственной жизни. Маститую старость послалъ и тебѣ Господь, потому что ты былъ угоденъ Ему.

Твоя старость была многознательная. Въ древности людьми мудрыми и просвѣщенными считались тѣ, которые долго жили и польза человѣческихъ странствованій выражена в словахъ: „обходяй страны, умножаетъ прсмудрость“. Ты поседился въ нашемъ градѣ послѣ долгихъ странствованій по различнымъ просвѣщеннымъ странамъ, откуда ты явился среди насъ умудренный опытомъ и съ богатымъ запасомь научныхъ свѣдѣній. Ты жилъ подолгу въ западноевроисйскихъ центрахъ просвѣщенія. Начавъ службу въ Неаполѣ, ты предпринималъ путешествія сь научною цѣлыо въ Римъ и другіе итальянскіе города; персселившись вь Берлинъ, ты предпринималъ путешествія въ Парижъ и другіе города. И отовсюду ты выносилъ запасъ научныхъ свѣдѣній, который дѣлалъ достояніемъ нашей родной научной сокровиіщницы. Живя здѣсь на покоѣ, ты не оставилъ своихъ научиыхъ занятій. Обыкновенно человѣкъ подъ семьдесятъ лѣтъ нерѣдко перестаетъ интересоваться наукою; въ эти годы онъ большею частію не въ состояніи бываетъ слѣдить за дальнейшими успѣхами науки. Умъ старика, какъ умъ человѣка, воспитывавшагося полустолѣтіемъ ранѣе самыхъ послѣднихъ дѣятелей на научномъ поприщѣ, теряетъ часто способность воспринимать новые теоріи, новые взгляды и отрицаетъ ихъ. Но ты былъ не таковъ. Ты съ ннтерссомъ слѣдиль за успѣхами науки и твой умъ сохранилъ полную свѣжесть до самыхъ послѣднихъ дней своихъ. Можно сказать, что четвертую часть своихъ литературныхъ трудовъ ты совершилъ въ нашемъ градѣ во время своей старости. Литературныя занятія здѣсь въ Ригѣ сдѣлались для тебя существенною потребностью, усвоенною годами привычкою, безъ которой не могь совершаться твой ежедневный образъ жизни. Въ нихъ ты находнлъ для себя лучшую отраду и утѣшеніе. Даже на смертномъ одрѣ тебя не покидала забота о неоконченномъ литературномъ трудѣ. Твои литературные труды особеннаго характера. Для таковыхъ трудовъ не всякій способенъ. Они требовали отъ тебя особенныхъ исключителышхъ знаній, которыя ты могъ пріобрѣсть только ири посредствѣ личныхъ наблюденій и чрезъ знакомство съ обширною иноязычною литературою. Поэтому труды твои имѣютъ особенное научное достоинство и дѣлали твою старость, дѣйствительно, многозначительною.

Твоя старость далѣе была праведная. Постоянное трезвенное углубленіе въ предмсты литературныхъ занятій богословскаго характера, возносили твой духъ горѣ — къ Богу и спасали его отъ нисхожденія его долу — ниизу, въ область господства страстей человѣческихъ. Твои серьезныя богословскія занятія въ тиіши молитвеиной и занятной клѣти, устраняли тебя отъ суеты мірской, наполняли твою жизнь особенной такъ сказать духовной атмосферой, сообщали ей какой-то особенный характеръ не оть міра сего, какимь отличается жизнь людей благочестивыхъ и праведныхъ. Глубокій богословъ по своему образованію, ты былъ строгій ревнитель церковныхъ уставовъ въ своей жизви. Шссть дней ты посвящалъ труду, а въ седьмой день ненремѣнно былъ въ церкви Божіей на молитвѣ и внимательно, съ сознаніемъ важности церковной службы, какъ строгій литургисть, слѣдилъ за службою церковною и входилъ въ духъ и спасительную силу православнаго христіанскаго богослуженія.

Твоя строгость была смиренная. Ты занималъ высокое служебное положеніе за границею и сравиительно рано оставилъ свое оффиціалъное служеніе. Свѣточъ твоей жизни сравнительно рано скрылся подъ спудомъ частной кабинетной жизни и тогда, когда ему слѣдовало бы свѣтить на свѣщницѣ. Какъ дальнѣйшее продолжениіе твоей службы тебя ожидало высокое служебное поприще или святителъскій кидаръ отъ ряснъ златыхь и каменій честныхь. Но не избралъ ты для себя этого высокаго жребія. Твое смиренноомудріе не допустило тебя возложить на себя этого отвѣтственнаго предъ Богомъ бремени.

Твоя старость была счастливая. Окончивъ доблестно свое общественно-церковное служеніе, ты жилъ внѣ всякихъ служебныхъ отношеній. Въ этомъ твоемь положеніи тебя не касались волны моря житейскаго, воздвигаемаго страстями человѣческими. Ты могъ житъ спокойно, въ крѵгу своей нѣжно любимой семьи, съ сознаніемъ, что никому не въ тягость, что твое мѣсто на землѣ ниикому но нужно, что у тебя нѣтъ враговъ и завистниковъ, что никто мысленно не желаеть твоего преждевременнаго устраненія изъ того свѣта, пока Самъ Господъ, по премудрому своему знаменательные дни праздника св, Пасхи, радостныя пѣспопѣніи котораго ты особенно любилъ. Извѣстно, что смерть есть неизбѣжный удѣлъ нашъ, что рзно ли, или поздно ли, тогда или въ другое время, а придется всѣмъ намъ до единаго возлечь на смертномъ одрѣ. Но всякому истинно вѣрующему должно быть особенно желательно умереть именно во дни, подобные настоящимъ, потому что страхъ смерти и скорбь скорбящихъ и болѣзнующихъ въ эти дни нѣсколько слабѣютъ и умѣряются по причинѣ свѣтлаго торжества церкви о Воскресшемъ Спасителѣ. Значитъ нѣкая милость и особенное устроеніе Божіе проявилось къ тебѣ, дорогой нашъ усоншій, если Господь позвалъ тебя къ себѣ именно въ такое время, когда отъ имени Господа св. церковъ всѣхъ чадъ своихъ приглашаетъ царствія Христова пріобщиться въ нарочитомъ дни воскресенія Христова. Не ссть ли это счастливое заключеніе счастливой старости?!..

Братіе-сослужители, дѣти, сродницы, знаемые и всѣ, для кого особенно близокъ и дорогъ почившій, подчинимся Божественному о немъ устроенію, усмотримъ въ жизни и въ таинствѣ смерти его знаки особеннаго къ нему благоволенія и любви Господа, вознесемъ о немъ свои горячія молитвы, да отверзетъ ему Господь въ сей нареченный и святой день двери украшенныхъ чертоговъ райскихъ, чтобы узрѣть ему не зерцаломъ въ гаданіи, но лицомъ къ лицу славу Христа и его небесной церкви, совоспевающей церкви земной и совоспѣвагощсй: „Христосъ воскресе изъ мертвыхъ, смертію смерть поправъ и сущимъ во гробѣхъ животъ даровавъ. Аминь“.

Источник текста НЕКРОЛОГА - сайт - Русские Латвии: http://www.russkije.lv

Именной указатель захоронений рижского Покровского кладбища

Приводится список на русском и частично латышском языках имен и дат, которые удалось распознать на могильных плитах, систематизировать и дополнить. К сожалению, некоторые инициалы и даты не сохранились. Прилагается карта кладбища с указанием сектора и номера некоторых могил. Список составили С. Видякина и С. Ковальчук.

Серединский Тарасий Федорович, 28.02.1822 — 16.04.1897, протоиерей (сектор Ж, № 13)

Серединская Анна Тарасьевна, 1.02.1855 — 30.04.1898

Рига. Церковь Покрова Пресвятой Богородицы

Теофил Серединский о ГОГОЛЕ. См.:https://goo.gl/27LArw

КРЕСТ ПРОХОРОВЫХ В ЭПОХУ ДИКТАТУРЫ ПРОЛЕТАРИАТА - Анатолий Василенко

chudnov — Tue, 16 Aug 2016 17:36:14 GMT

В 1912 году последний владелец Трехгорной мануфактуры в Москве Николай Иванович Прохоров с семьей удостоился чести стать потомственным дворянином. В послании Правительствующего Сената Российской империи Московскому градоначальнику сообщалось:

«По Именному Его Императорского Величества, Высочайшему указу, данному Правительствующему Сенату в 28 день Августа 1912 года, за Собственноручным Его Величества подписанием, в котором изображено: «Во внимание к выдающейся благотворительной и общественной деятельности потомственного почетного гражданина, мануфактур-советника Николая Прохорова, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ возводим его, Прохорова, с сыновьями Иваном, Григорием, Александром, Тимофеем и Владимиром и дочерьми Тамарою, Людмилою и Татианою и женою Ивана Николаева Надеждою Николаевою, рожденную Гучковою, Прохоровыми, в потомственное дворянское Российской Империи достоинство.»

С установлением диктатуры пролетариата это возведение в дворянство еще больше усугубило отрицательное отношение новой власти к Прохоровым. В. И. Ленин в своем произведении «Государство и революция» заклеймил «помещиков и капиталистов» как «современных рабовладельцев». Прохоровы выглядели в свете этой формулы как «рабовладельцы» вдвойне. В. И. Ленин считал, что против дворян и предпринимателей единственная форма отношения со стороны государства пролетариата – это насилие.

До какой степени доходило это насилие – зависело от обстоятельств и исполнителей этого насилия. После покушения на В. И. Ленина в эпоху «красного террора» Зиновьев, выступая перед рабочими, говорил: «Буржуазия убивает отдельных индивидов, а мы – целые классы». А чекист Лацис писал: «Мы уничтожаем буржуазию как класс. Не ищите доказательств того, что этот или другой человек словом или делом выступил против Советской власти. Первое, что вы должны спросить у арестованного, следующее: к какому классу он принадлежит, каково его происхождение, какое у него образование и какова его профессия. Это должно определить судьбу обвиняемого. В этом суть Красного Террора».

Действуя по этой ультрареволюционной логике, новая власть без суда и следствия уничтожила многих невинных людей. Однако и во время «красного террора» репрессивная машина нового государства в некоторых случаях вынуждена была учитывать реакцию общественного мнения.

Так произошло с Иваном Николаевичем Прохоровым (1890 г. рождения), который после смерти отца Николая Ивановича Прохорова в 1915 году являлся директором Трехгорной мануфактуры. В сентябре 1918 года он был арестован из-за того, что при отсутствии денежных средств без разрешения вышестоящей организации «Центротекстиля» платил рабочим готовой продукцией в течение четырех месяцев из расчета 200 рублей на каждого рабочего и служащего. Без проволочек он был приговорен ЧЕКА к расстрелу «за расхищение мануфактуры на фабрике».

Его дочь Вера Ивановна в своих воспоминаниях утверждает, что в эти минуты ее отца не покинуло присущее ему чувство юмора. Ознакомившись с приговором, он написал на нем, прибегнув к любимой формуле Николая II при прочтении императором деловых документов: «Прочел с удовольствием».

Рабочие Трехгорки настолько дружно выступили в защиту своего директора, что чекисты не смогли привести приговор в исполнение. Кстати, следует к этому присовокупить, что и отца его Николая Ивановича не тронули восставшие рабочие в декабре 1905 года, хотя предприниматель с семьей находился в самом центре восстания.

В сентябре 1918 года арестовали и посадили в Бутырскую тюрьму без предъявления обвинения в качестве заложника младшего брата Ивана Николаевича - Тимофея Николаевича (1902 года рождения). До октября 1917 года Тимофей Николаевич учился в реальном училище Полякова и окончил три класса Кадетского корпуса. В 1918 году ему «повезло»: довольно быстро в октябре месяце его освободили из заключения.

В апреле 1919 года в Одессе сотрудники ГубЧК арестовали Александра Алехина, по матери Прохорова. Как пишет в своей замечательной книге «Александр Алехин. Непобежденный чемпион» ее автор Ю. Н. Шабуров поводом для ареста послужила анонимка, в которой как компрометирующие факты указывались сведения из биографии русского шахматного гения: потомственный дворянин, титулярный советник, сын члена Государственной Думы, помещика и фабриканта. От гибели будущего чемпиона мира спасло то обстоятельство, что среди чекистов оказался любитель шахмат.

Судя по сохранившимся в архиве МВД документам, в 1921 году Иван Николаевич Прохоров вновь оказался в тюрьме. Теперь его называли «главарем антисоветской организации». Особых доказательств этому обвинению в ОГПУ, судя по всему, не было, но по Москве распускались слухи, что у Ивана Николаевича нашли оружие, станок для печатания денег и прочее. Уже после ареста бойцы «карающего меча революции» попытались соединить его дело с делом о похищении динамита на одном из санаториев в Царицыно, в связи с которым арестовали в феврале 1922 года Тимофея Николаевича Прохорова. Обвинение младшего брата строилось на совершенно смехотворных «доказательствах». Медсестра санатория Цецилия Яковлевна Миллер, агент ОГПУ, которая признавалась, что не может отличить пороха от динамита, заявляла, что «Прохоров – тип подозрительный, по-моему». Другой обвинитель – ее муж Альстер – говорил, что Прохоров – человек «разрушительный» и добавлял: «Мое заявление построено на личных впечатлениях плюс мнение окружающих товарищей».

Оказалось, что завхоз санатория Грот-Орлов продавал динамит в целях личной наживы, а Тимофей Николаевич имел с ним дело как сотрудник (техник по электрическим работам») архитектора-инженера Александра Федоровича Барановского, от Построечного отделения при Мосздравотделе занимавшегося ремонтными работами в санатории. Для целей ремонта Тимофей Николаевич купил у Грота-Орлова арматуру и подвески. Грот-Орлов предлагал Тимофею Николаевичу 10 фунтов пороха, но последний отказался.

Обстоятельства ареста Тимофея Николаевича и исход возбужденного против него дела изложил в своем заключении сотрудник ОГПУ Богатырев:

«арестован на основе частых посещений санатория «Лиса», в котором происходила продажа пороха-динамита, и, во-вторых, ввиду подозрения его связи с родным братом Иваном Николаевичем Прохоровым, главарем антисоветской организации.

Следствием и материалом установлена непричастность Т. Н. Прохорова к продаже пороха динамита гр-ну Гроту-Орлову и непричастность Т. Н. Прохорова к делу Прохоровской организации…»

В тюрьме Тимофей Николаевич вел себя по-юношески отчаянно смело. На вопрос чекистов о его политических убеждениях отвечал: «Сочувствую более свободной, чем советская власть». Требовал соблюдения норм законности. Так, после месячного пребывания в тюрьме обратился к следователю с заявлением, в котором писал:

«Довожу до Вашего сведения, что согласно постановлениям обвинение должно предъявляться к арестованному в двухнедельный срок. Я же арестован 24 февраля, и со дня моего ареста прошло больше месяца. Посему прошу в срочном порядке предъявить мне обвинение».

Несколько раз объявлял голодовку. Уже перед самым освобождением из заключения Тимофей Николаевич писал следователю:

«Довожу до Вашего сведения, что до выполнения данного Вами обещания о моем освобождении я объявляю голодовку, и что, если Вы меня не выпустите до вторника 11/IV, то я по моем освобождении доведу о Вашем со мной обращении до сведения ЦК РКП и до ВЦИК, считая, что нарушение своего слова делает Вас недостойным звания коммуниста и должности следователя.

Начинаю голодовку сегодня в 12 часов дня».

Его освободили 14 апреля 1922 года, взяв у него подписку о невыезде из Москвы. Выпущен на свободу был и Иван Николаевич. Вероятнее всего, особисты придумывали миф о какой-то «антисоветской организации», которую якобы возглавлял Иван Николаевич, чтобы держать выдающегося представителя «враждебного класса» под постоянным психологическим прессом. Не ставили просто к стенке, а давали «помучиться» нужному им еще на какое-то время техническому специалисту.

В декабре 1923 года Тимофей Николаевич в очередной раз оказался в Бутырской тюрьме. До этого он успел жениться на дочери бывшего владельца московского книжного магазина «Звено» Наталье Сергеевне Гавриловой. Работал он на фабрике Госкино председателем артели механических работ. На этот раз ОГПУ имело основания для ареста: Тимофей Николаевич, желая избежать исполнения воинской повинности, достал подложное удостоверение, якобы полученное от Совета в Тульской губернии и подделал книжку учета военнообязанных, исправив 1902 год рождения на 1892. Несомненно, только наивный человек мог предполагать, что можно обмануть зоркое око ОГПУ. На допросах Тимофей Николаевич с юношеским максимализмом добавлял дополнительные материалы для обвинения со стороны своих преследователей. Он прямо говорил:

«На военной службе не служил, не призывался и служить не намерен виду того, что считаю войну большой некультурностью, не согласен убивать и способствовать этому. Поэтому служить и работать на оборону в Рабоче-крестьянской Красной Армии не буду, независимо от репрессивных мер, могущих быть предпринятыми против меня. Категорически заявляю, если меня призовут по мобилизации на военную службу в Рабоче-крестьянскую Красную Армию, я не могу исполнить. Это по своим убеждениям буду всячески этому противодействовать, так как не могу проливать кровь близких и способствовать этому какими-либо способами. Даже в резерве на тыловые работы в армии не могу состоять или способствовать этим Рабоче-крестьянской Красной Армии.

Участвовать в обороне государства военными силами не буду по своим убеждениям. Служить на государственной службе, где могу быть мобилизован в силу военного положения на оборону государства, также не могу.

В частных предприятиях могу работать исключительно по производству мирного труда и ни в коем случае не на оборону государства».

Еще одно возражение, высказанное им против государственной службы, заключалось в том, что там царят «нечестные сделки, интриги, взятки».

Высказал свое отрицательное мнение Тимофей Николаевич о политике Советского государства в целом:

«Считаю, что Советская власть не сумела удержать государственное хозяйство без разрушений и способствовала расхищению имущества неумелым подбором сотрудников. Я выражаю неудовольствие резкими агрессивными мерами против буржуазии и к крестьянам, от которых отнимали последний хлеб».

Еще более он усугубил свое положение, подав заявление в коллегию ГПУ с просьбой разрешить ему выезд за границу:

«Настоящим прошу коллегию ГПУ разрешить мне выезд за пределы СССР с женой. Пребывание же мое здесь считаю излишним, так как я категорически отказываюсь служить в армии, а также работать на оборону, считая это большим злом, и что убивать или служить убийству никто не имеет права.

Служить же сейчас на гражданской службе при таком мошенничестве, которое существует, порядочному человеку почти невозможно.

Принимая все эти соображения, я прошу ГПУ дать мне возможность выехать, или работать в таких условиях, в которых я мог бы не заниматься взятками или предательством».

От Тимофея Николаевича требовали выдать человека, предоставившего ему подложные документы. «Этим вы покровительствуете преступникам!» - заявляли ему.

«Считаю, что всякий порядочный человек должен держать слово, даже если это слово дано преступнику», - отвечал он.

5 февраля уполномоченный секретного отдела ГПУ Груздуп составил заключение по делу Прохорова Т. Н., в котором, перечислив все его мнения относительно службы в РККА, в государственных органах, резко отрицательную оценку хозяйственной политики СССР, приписал ему бездоказательно связи с русскими монархическими организациями за рубежом и намерение «нелегально» выехать за границу:

«Желание свое выехать за границу Прохоров Т. Н. подтверждает заявлением, поданным им на имя Коллегии ОГПУ во время содержания под стражей. По некоторым сведениям Прохоров Т. Н. имеет тесную связь с Союзом Русской Монархической Национальной молодежи за границей и всемерно способствует ей».

Груздуп предлагал выслать Т. Н. Прохорова в Пересылочный Пункт по Сибири сроком на три года с указанием использовать по специальности техника-механика для работ в железных рудниках и приписках вдали от крупных центров».

Однако Тимофея Николаевича не сразу отправили в ссылку. Его попробовали завербовать в качестве агента ОГПУ. Во всяком случае, в деле есть его заявление от 18 февраля во ВЦИК следующего содержания:

«18 февраля 1924 года я был вызван в ОГПУ в секретный отдел, где мне предложили поступить в ….. либо в учреждение по поручению ОГПУ. На мой отказ ответили побоями и препроводили меня опять в Бутырскую тюрьму.

На мои многочисленные протесты, заявления в коллегию, в прокуратуру, в ОГПУ не было ответа, о чем прошу вас распорядиться о том, чтобы это дело было разобрано».

На заявлении размашистая резолюция Груздупа: «Прохорова отправить в Соловки». 28/III».

Тимофей Николаевич пережил сильное нервное потрясение, и у него отнялись ноги. В его деле есть заявление от 24 марта следующего содержания:

«В виду того, что я страдаю параличом обеих ног и не могу двигаться, я не смогу двигаться и прибыть на допрос, поэтому прошу Вас прибыть и допросить меня на месте».

Его мать Татьяна Григорьевна обращалась в ОГПУ с просьбой смягчить суровый приговор сыну в виду его болезни, заменить высылку в Соловки в «места менее суровые по климату». Однако как только Тимофей Николаевич стал ходить на костылях, его отправили в Соловецкий лагерь особого назначения.

Тимофей Николаевич еще находился в Бутырской тюрьме, как в апреле месяце туда была заключена его сестра Татьяна Николаевна Прохорова (1905 года рождения). Уполномоченный ОГПУ Федулеев обвинил ее в том, что она «искала связи с контрреволюционными элементами, поставившими своей целью помощь международной буржуазии».

На самом деле Татьяна Николаевна какое-то время общалась с группой молодых людей, которые вместе проводили свободное время. В компанию входили студенты консерватории, балерина, искусствовед и просто любители искусства. Татьяна Николаевна до 1917 года училась в Алферовской гимназии в Москве, а при советской власти завершила среднее образование в Тверской гимназии, а затем поступила в 6-й московский государственный музыкальный техникум.

Члены группы выезжали вместе за город, собирались по субботам вечером на квартире у кого-нибудь, танцевали и веселились. Также делались доклады по проблемам искусства, обсуждались произведения Шпенглера и Фрейда. Выпустили три номера шуточного журнала «Ежевсевозможник» по одному экземпляру, где помещали юмористические материалы о членах группы.

Но при диктатуре любое, даже невинное общественное объединение, не согласованное «сверху» рассматривается как возможный источник опасности. Тем более, что членами группы являлись «бывшие» - дети «помещиков и капиталистов», следовательно, «социально-опасные и политически неблагонадежные элементы», как утверждалось в обвинительном заключении. Они поддерживали переписку с родственниками за границей через Миссии Нансена, Чехословацкую и Итальянскую. В одном из журналов, издаваемых группой, какой-то тайный осведомитель ОГПУ усмотрел «карикатуру на похороны В. И. Ленина». У одного из членов группы при обыске нашли чертеж подводной лодки, скопированный им из журнала еще в 1915 году.

Эти факты сотрудники ОГПУ посчитали достаточными, чтобы членам группы «запретить проживание во всех крупных административных центрах и погранполосе».

Татьяну Николаевну Прохорову выслали в город Александров, тогда находившемуся во Владимирской губернии. Она получили следующее удостоверение:

«Дано сие Прохоровой Татьяне Николаевне, административно высланной из Москвы согласно Постановлению Особого совещания при Коллегии ГПУ от 6.VI. 24 в том, что она лишена права проживания в г. Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове Н/Д и означенных губерниях и пограничных сроком на три года. По избранному месту жительства в г. Александров Владимирской губернии зарегистрирована, при изъявлении желания выехать на постоянное место жительства в другой уезд или губернию, кроме 8 запрещенных пунктов, обязана явиться, подать заявление в Губотдел ОГПУ или Уполномоченному по месту жительства, по прибытии на новое место жительства обязана в 24 час. Срок явиться в местный отдел ОГПУ на регистрацию…НАЧВГОООГПУ (Извеков).

А Уполномоченному ОГПУ по Александровскому уезду последовало совершенно секретное приказание:

«Владгуботдел ОГПУ предлагает Вам установить тщательное наблюдение за административно высланной гр-кой Прохоровой Татьяной Николаевной, проживающей в городе Александрове.

Выяснить ее связи, знакомства, куда она ходит, и кто ее посещает».

В деле сохранилось донесение агента под кличкой «Рублев». В нем он характеризует Татьяну Николаевну как «очень острожного типа». В разговоре с «Рублевым» она сказала, что «за мною, наверно, кто-нибудь следит». Образ жизни Татьяны Николаевны «Рублев» описывает так: «живет на суммы, получаемые от дачи уроков музыки. Ездит изредка в г. Киржач к семье Образцовых».

В 1927 году во время операции умер Иван Николаевич Прохоров: не выдержало сердце. Похороны его явились пощечиной существующей власти, заявлявшей о своем пролетарском характере. Гроб с телом Ивана Николаевича рабочие Трехгорки несли на руках от ворот больницы до могилы на Ваганьковском кладбище. По обеим сторонам следования траурной процессии стояли сотни людей. Могилу закидали деньгами для вдовы и двоих детей, поскольку знали, что вдову Ивана Николаевича на работу не брали. И на могилу какой-то рабочий положил белую ленту с надписью: «С тобою хороним частицу свою, слезами омоем дорогу твою».

А Тимофей Николаевич Прохоров по отбытии срока наказания в Соловецком лагере 30 апреля 1927 года был освобожден. Его, как и его сестру, Татьяну Николаевну, лишили права проживания в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове Н/Д и поставили в дальнейшем обязанность прикрепления к определенному месту жительства.

В январе 1929 года Тимофей Николаевич обратился в Коллегию ОГПУ с заявлением, в котором, в частности, рассказал о своей жизни после заключения:

«По освобождении я был принят на службу в Управление Соловецкими лагерями на должность инженера-механика эксплуатационно-коммерческой части. В ноябре месяце мною был спроектирован авиационный мотор, работающий по новому принципу. Проект был передан для отзыва в Научно-Авто-Моторный институт ВСНХ, а потом вместе с отзывом в Управление Военно-Воздушных сил республики, где он был рассмотрен в Научном Комитете и согласно Постановлению от февраля месяца 1928 года работа по изучению разработки проекта включена в план 1929 года.

В настоящее время мною прорабатывается другой вариант, в котором устранены главные недочеты первого (касание лопаток с кольцом по линии, в новом варианте все части соприкасаются только по поверхности, вследствие чего получается большая непроницаемость).

За неимением необходимого справочного материала, я лишен возможности дать подробный расчет двигателя и конструкторские чертежи, и, кроме того, новые детали требуют предварительного лабораторного исследования.

В декабре 1929 г. я уволился по собственному желанию из Управления Соловецкими лагерями.

Полагаю, что при разработке проекта, предложенного мною двигателя, я мог бы принести существенную пользу, просил бы разрешить мне проживание в Москве, так как даже в том случае, если государство не отпустило бы средств на разработку проекта, я мог бы, служа и используя другую работу, в свободное время пользоваться лабораторией и литературой научных учреждений и довести работу до конца. Считаю необходимым указать, что предложенный мною двигатель весит 200 грамм на силу, то есть, в 2 с половиной раза легче всех существующих моторов, что имеет большое значение для авиации».

Это заявление Тимофея Николаевича приводится практически полностью потому, что оно ярко характеризует его личность как представителя деловой династии русских людей, всегда стремившейся принести пользу Отечеству. Еще и потому, что после 1929 года имеются очень скудные сведения о дальнейшей судьбе Тимофея Николаевича. Известно, что его проект коловратного двигателя повторно обсуждался на заседании Научно-технической комиссии Научного Авиамоторного института. Постоянный член НТК т. Бауэр отметил, что проект Прохорова содержит «оригинальные и заслуживающие внимания конструктивные идеи», что желательна дальнейшая конструктивная разработка проекта конструктором его». Бауэр предлагал Институту « взять на себя разработку предварительного проекта». Однако комиссия после обмена мнениями посчитала «отпуск средств из сумм НТК на проектирование и осуществление предложения Прохорова нецелесообразным».

А в Москву Тимофея Николаевича ГПУ не пустило для постоянного проживания и самостоятельной работы над проектом двигателя.. Дочь Ивана Николаевича Прохорова Вера Ивановна утверждала, что Тимофей Николаевич работал Петрозаводске, где был арестован в 1937- 1938 годах. Больше о нем ничего не известно.

А Трехгорная мануфактура в 1936 году вместо имени Прохоровых получила по постановлению Президиума ЦИК Союза ССР, подписанному секретарем ЦИК Уншлихтом, имя Феликса Эдмундовича Дзержинского, организатора ВЧК и ОГПУ.

На закате радикальной диктатуры пролетариата в 1950 году была арестована дочь Ивана Николаевича Прохорова Вера Ивановна. Родилась она в 1918 году, училась в советской школе, состояла в комсомоле, затем, окончила советский вуз и преподавала много лет в Институте иностранных языков. Однако ее происхождение постоянно указывалось в судебных документах как весьма отягчающее обстоятельство.

Так свидетельница обвинения Локшина Мария Лазаревна заявляла:

«Со слов Прохоровой мне известно, что она является дочерью бывшего владельца фабрики «Прохоровская мануфактура», мать ее – выходец из привилегированных классов старого времени. Прохорова Вера является антисоветски настроенным человеком, имеет лютую ненависть к советской власти…»

Аналогичная логика звучала в обвинительном заключении:

«На следствии Прохорова виновной себя не признала, но не отрицала, что является дочерью фабриканта Прохорова, бывшего владельца фабрики «Трехгорная мануфактура». Отец ее матери – Гучков Н. И., в годы реакции 1907-1912 гг. являлся головой городской управы Москвы. Братья ее – Гучков Н. И. и другие родственники эмигрировали во Францию, в том числе и дядя – Гучков А. И., бывший военный министр Временного правительства и лидер реакционной партии «октябристов»…»

К этому основному факту доносчики и судьи добавляли неконкретные обвинения, состоявшие из штампованных фраз. Разница в образовательном уровне не имела значения.

Медсестра Локшина Мария Лазаревна говорила:

«Прохорова Вера систематически распространяла клеветнические слухи о руководителях партии и правительства, оскорбительными словами называл вождя советского народа. Также Прохорова Вера систематически высказывала ненависть к органам МГБ…».

Композитор Меерович Михаил Александрович, друг семьи Локшиных:

«Прохорова В. И. неоднократно клеветала на вождя советского народа, называла его оскорбительными словами…она постоянно подчеркивала свою ненависть к сотрудникам органов государственной безопасности, называла их оскорбительными словами…»

Мать Локшиной Марии Лазаревны Короткина Мария Борисовна, акушерка:

«Прохорова называла оскорбительными словами вождя советского народа и высказывала ненависть к сотрудникам органов государственной безопасности».

Композитор Геркович Филипп Матвеевич, друг семьи Локшиных:

«Я часто встречал Прохорову в доме Локшиных, где она в моем присутствии систематически в разговоре проявляла свою ненависть к органам МГБ…мне известно, что Прохорова оскорбительно отзывалась о вожде ВКП(б)».

Вера Ивановна отрицала эти обвинения, утверждала, что это «оговор», тем не менее, ее «дело» рассматривалось во внесудебном порядке. Ее судьбу как опасного врага Советской власти решало Особое Совещание при МГБ СССР. Было предъявлено обвинение в том, что она «являлась враждебно настроенной к советской власти, среди своего окружения проводила антисоветскую агитацию, клеветала на вождя советского народа, руководителей ВКП(б) и Советского правительства». И постановлено: «Прохорову Веру Ивановну за антисоветскую деятельность заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на десять лет, считая срок с 18 августа 1950 года».

Отбывала наказание дочь Ивана Николаевича Прохорова мужественно, так же, как переносил испытания и ее отец. Удочеренная ею в Озерлагере Майя Улановская рассказывала о Вере Ивановне:

«Она была религиозна, и мне было легче понять с ее помощью высоту религиозного сознания. Я почувствовала в ней утонченность большой европейской культуры, которую она получила по наследству…С каким исключительным смирением и кротостью она переносила заключение! Я впервые столкнулась с особым явлением: добротой из принципа, которая была выше человеческих возможностей».

За отмену Вере Ивановне несправедливого приговора боролись ее близкие. Через три месяца после смерти И. В. Сталина ее сестра Висковская Любовь Юрьевна написала письмо тогдашнему министру внутренних дел Берии Л. П. с просьбой «проверить правильность и обоснованность обвинения В. И. Прохоровой и избранной ей меры наказания». Но Берия Л. П. не ответил на это обращение. Затем в августе 1954 года она просила о том же Председателя Совета министров СССР Маленкова Г. М и Первого секретаря ЦК партии Хрущева Н. С. Особое Совещание при Министре Госбезопасности СССР в ноябре 1954 года постановила «заявление Висковской оставить без удовлетворения».

И только Судебная Коллегия по Уголовным делам Верховного Суда СССР в составе председательствующего Былинкиной А. П. и членов Батовой А. В. и Теймуразина П. М. на своем заседании от 18 июля 1956 года обстоятельно рассмотрела материалы следствия по делу Веры Ивановны Прохоровой. Было указано, что показания свидетелей «неконкретны, без указания когда, где, в присутствии кого» имели место сообщенные ими факты. И «характер высказываний Прохоровой, о которых показали указанные выше свидетели, не содержат наличие контрреволюционной агитации, а потому не могли служить основанием к осуждению Прохоровой».

24 июля 1956 года Судебная Коллегия по Уголовным делам Верховного Суда СССР постановила Веру Ивановну из-под стражи освободить.

Все эти драматические материалы автору этих строк удалось получить благодаря внучке Николая Ивановича Прохорова Наталье Михайловне Линд и правнуку Любови Ивановны Прохоровой – Сергею Кирилловичу Барковскому.

Наталья Михайловна Линд была дочерью Татьяны Николаевны Прохоровой, значительную часть жизни проведшей в ссылке. Там она встретила Михаила Васильевича Линда, тоже несшего свой крест за свое происхождение. Как говорилось в обвинительном заключении по его делу: «происходит из дворянской семьи, отец его был председатель Московской земской управы, жена – дочь крупнейшего московского миллионера, владельца Трехгорной мануфактуры Прохорова». По шаблону, выработанному в ГПУ по отношению к «бывшим», Михаилу Васильевичу вменялось в преступление то, что «будучи враждебно настроен к партии и советской власти, систематически высказывал контрреволюционные фашистские взгляды, высказывал ненависть к руководителям партии и правительства, распространял контрреволюционные анекдоты». Он побывал в Карагандинских лагерях. Переводчик с французского языка, литератор, Михаил Васильевич после освобождения написал воспоминания, отрывки из которых напечатал саратовский журнал «Гонецъ» в 1992 году.

Наталья Михайловна Линд смогла вернуться в Москву, окончила Институт иностранных языков, но работать преподавателем ей все-таки еще мешало прошлое ее родителей, и она трудилась в сфере информатики. Когда началась перестройка, в Москву приехал Сергей Кириллович Барковский, который являлся гражданином Канады и занимался там бизнесом. В письме к Президенту России Борису Николаевичу Ельцину Сергей Кириллович так объяснил свое решение приехать жить и работать в новой России:

«Мой отец и дед воспитали во мне любовь к той Родине, которая изгнала их в 1917 году, хотя вклад их в ее развитие был значителен, особенно вклад семьи Прохоровых (владельцев Трехгорной мануфактуры»), из которых происходила моя мать, и которая, несомненно, являлась одним из символов утраченной жизненной силы страны. А ведь возврат к тем ценностям, на которых она строила свое промышленное развитие, мог бы быть полезным и сегодня.

Я неоднократно слышал Ваши призывы к эмиграции, в опыте которой, по Вашим словам, она нуждалась. И я безоговорочно ответил на этот призыв не только в личном плане, но и как Генеральный директор российского представительства одной из крупнейших групп французских фирм «Компани Женераль дез О» с оборотом в 35 миллиардов долларов».

Наталья Михайловна Линд и Сергей Кириллович Барковский сделали многое, чтобы в общественном мнении нашей страны восторжествовал объективный взгляд на значение промышленников Прохоровых в истории России. Уже в 1993 году в филиале Музея революции – музее «Красная Пресня» состоялась выставка «Предприниматели Прохоровы», на которой были представлены десятки уникальных фотографий, документов, предметов прошлого из коллекции Музея революции, государственных и личных, семейных архивов Прохоровых. Впервые прозвучали слова о том, что жизненный и предпринимательский успех владельцев Трехгорной мануфактуры «остается значимым и в наше время».

В 1996 году издательский дом «Экономическая газета» переиздал книгу директора училища при «Трехгорке» Петра Терентьева «Прохоровы: материалы к истории Прохоровской Трехгорной мануфактуры и торгово-промышленной деятельности семьи Прохоровых», в которой обстоятельно рассказана история предпринимательской деятельности Прохоровых.

В 1999 году при активном участии Натальи Михайловны Линд в Москве состоялась научно-практическая конференция, посвященная 200-летию Трехгорной мануфактуры.

В начале 2002-го года Международный Славянский Культурный центр также устроил выставку, посвященную истории русского предпринимательства в связи с 200-летием Трехгорной мануфактуры.

Наталья Михайловна собирала вокруг себя всех, кто соприкасался в своих исследования с историей династии Прохоровых. Помню, познакомила меня с Юрием Николаевичем Шабуровым, выпустившим в 1992 году прекрасную книгу «Александр Алехин. Непобежденный чемпион». Это произошло в Доме ученых на юбилейном вечере, посвященном столетию со дня рождения первого русского чемпиона по шахматам Александра Алехина».

Меня привлекла к написанию очерков о предках Сергея Кирилловича Барковского, а также к изучению судьбы Прохоровых после 1917 года.

В 2003-м году был учрежден орден имени Николая Ивановича Прохорова как одна из высших наград Российской Федерации. Ею награждаются главы предприятий и субъектов РФ, государственные менеджеры и ученые.

К сожалению, Наталья Михайловна не увидела этой высокой оценки деятельности ее предков и ее трудов по восстановлению их доброго имени. Она скончалась в 2003-м году 12 июня на 62-м году жизни.

Москва, лето 2016

Вера Ивановна Прохорова

Тимофей Николаевич Прохоров

АНГОЛЬСКИЕ МИНИАТЮРЫ - Анатолий Василенко

chudnov — Fri, 22 Jul 2016 14:50:05 GMT

Эти зарисовки сделаны мною в 1980 году.

«ЖЕМЧУЖИНА, СВЕРКАЮЩАЯ ДНЕМ И НОЧЬЮ»

Столица Анголы – Луанда – гордость ее жителей. На побережье Атлантического океана с крутыми уступами и пляжами из белого песка вписаны четкие геометрические формы многоэтажных домов. Нарядна их облицовка, будто из самоцветов. То вспыхнет на ярком солнце малахитом, то сверкнет ониксом, то напомнит яшму.

Белые решетки, как кружева, украшают дома. Один узор не похож на другой.

Яркая зелень пальм, одновременно и синий, и изумрудный, и бирюзовый океан, жаркое солнце.

Закат – затухание гигантского костра. Раскаленное солнце на ярко-голубом небе быстро затягивается интенсивно-оранжевыми облаками. Чем дальше от солнца, тем они темнее, а под ними уже завоевывает горизонт серо-стальная вода. Но вот оранжевые облака стали пепельного цвета, только то там, то здесь пробегает красноватый отблеск. Прибой все больше отделяется от темной и тяжелой массы океана своим серебристо-белым свечением.

Непроглядной тропической ночью город и залив в гирляндах электрических огней.

«Жемчужина, сверкающая днем и ночью», - говорят о своей столице ангольцы.

«ОСТРОВ»

Длинный полуостров, напоминающий сверху высунутый язык, отгораживает Луанду от океана. Приют рыбаков, резчиков по слоновой кости и дереву. Подаренный природой огромный фешенебельный пляж.

Белый, тонкий песок. Волны неспешно накатываются на берег. Огненное солнце. Пустынные места. Один на один с природой: солнцем, воздухом, светом, водой.

Выдолбленные из цельного ствола закопченные пироги. Шалаш из сухих пальмовых листьев с нехитрым рыбацким инвентарем. Издали, с высокого берега, на котором расположена Луанда, плывет чуть слышный колокольный звон.

Местные жители называют этот полуостров «островом».

«ЛУННЫЙ ПЕЙЗАЖ»

На середине пути от Луанды к великой реке Кванзе стоит утес. Справа и слева от него каньоны, в которых свободная игра ветра и воды создала причудливые формы. Далеко вниз идут горные пики как трубы гигантского органа, поставленного природой на берегу океана. Дух захватывает от пустынности этих мест. Уступы и уступы без признаков жизни и следов человеческой деятельности.

Народная фантазия нарекла эти места «лунным пейзажем».

В МУЗЕЕ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ

Колониальный форт высоко вознесся над городом. Все окрестности видны как на ладони с его стен. На западе – Атлантический океан и на его голубом фоне как на японской гравюре четко вырисовывается далекий полуостров со светящимся песком, кажущимися отсюда маленькими зелеными пальмами и декоративными, словно игрушечными, хижинами. На севере – далеко внизу начинается набережная, подковой опоясывающая бухту. На юге – крепостные ворота ведут в город.

Форт построен в XVII веке голландцами. Аккуратно выбеленные стены, вымощенная брусчаткой мостовая, не крепость, а чистая, опрятная ферма.

Теперь здесь музей вооруженных сил. В живописном порядке, как трофеи, расположились экспонаты. И скульптуры католических святых, с которыми португальцы завоевывали эти берега, и остатки материальной культуры древних народов, населявших Анголу, и оружие всех времен.

Как военнопленные стоят во дворике скульптуры, свезенные со всего города. Помпезные сооружения времен Салазара соседствуют с изящным изображением в камне Камоэнса. Поверженные лежат каменные головы «белокурых бестий», некогда гордо взиравших на африканцев с высоты постаментов.

НА ПЛОЩАДИ КИНАШИША

Зажата кубами билдингов центральная площадь Луанды – Кинашиша. Забита людьми. Из величественного центрального рынка, который один африканский журналист принял за президентский дворец, туда и сюда снуют люди. Поток машин обтекает стоящий в центре площади броневик, поднятый на высокий постамент.

Тротуары Кинашиши – лавочки для пассажиров, ожидающих рейсовые автобусы. Вот уже давно сидит на пыльных плитах группа женщин, одетых в яркие ткани. Безмолвно взирают они на ноги прохожих, на колеса мчащихся по мостовой автомобилей. Рядом школьники, положив на асфальт учебники, соревнуются в искусстве чтения. Акация, загнанная в бетонные круги, дает скудную тень.

Тротуары Кинашиши – место работы чистильщиков обуви. Это мальчишки, которым не говорят; «Веди себя прилично!», «Будь опрятен!», «Не переходи улицу без папы и мамы!» Они горды своей независимостью. Сверкая белозубой улыбкой, ловко орудуя щетками, они небрежно бросают: «Подходит крем, прихожанин?»

Обслужив очередного клиента и передвинувшись в убегающую тень, мальчишка философствует:

«Возвращаюсь домой поздно. Хорошо идти ночью одному! Мы умеем шутить и наслаждаться жизнью лучше, чем многие дети, которых опекают и заваливают дорогими игрушками. А мы можем позаботиться о себе лучше, чем многие взрослые!»

ПРОГУЛКА ПО «МУСЕКЕШ»

Ангольский друг пригласил меня в гости. Целый день мы были вместе, сначала на пляже, потом сидели у меня дома и были уже хороши. Мой друг даже среди жителей Анголы кажется очень черным. Кожа у него иссиня-черная, как французский бархат. Он пригласил меня в гости и весь напрягся: пойду ли я в «мусекеш» - предместья, где живут коренные жители.

Вечер в тропиках короток как наслаждение. Мы идем мимо тесно прижавшихся друг к другу строений, очень похожих на большие деревянные ящики. Темные проемы окон и дверей малы для людей. Вокруг домиков – вечерняя суета. Темные силуэты жителей, возвращающихся с работы. Осторожно пробираются легковые автомобили. Олицетворение прогресса ХХ века рядом с жилищами типа бочки Диогена.

Жизнь во всем своем разнообразии. В одном доме танцы. Женщин не видно, танцуют только мужчины. На небольшом пятачке между домиками теснится много народу. Пьют и поминают недавно умершего родственника. Подальше мощная, грудастая женщина с выдающимися далеко назад ляжками теснит худенькую старушку в черном пиджаке. Оказывается, старушка – местная колдунья, знахарка, в общем «кимбанда», сделала неудачный аборт родственнице напористой женщины. Совершается акт ее публичного развенчивания.

А вот одинокий мечтатель. Мальчишка пристроился у забора и в тишине наступающего вечера наслаждается ритмическими звуками, которые извлекает из консервных банок.

Но между тем уже пришла быстрая тропическая ночь. «Пойдем по тропинкам, по которым ходит народ», - говорит мой спутник. Сворачиваем с улицы на какие-то просветы между домами, где едва могут разойтись два человека. Прохожие почти неотличимы от окружающей темноты.

Наконец, дом приятеля. Я понял, почему, приглашая меня, он чувствовал стеснение. Тонкие деревянные стены ни белены, ни крашены. Странное впечатление в этих стенах производят холодильник «Филипс», телевизор, стиральная машина.

«Ночью здесь сыро и холодно, - говорит хозяин, - а днем жарко, ведь дом накрыт листами жести».

Несмотря на поздний час и неожиданное наше появление, нас принимают сердечно. Жена и теща приятеля усаживают нас за стол и откуда-то вытаскивают бутылку дорогого виски. Моему другу не терпится похвалиться передо мной своей дочерью. Маленькую заспанную девочку выносят на свет. Она изо всех сил пытается раскрыть свои черненькие глазки, но это ей никак не удается. Мне дают ее на руки, она доверчиво тянется к теплому телу и моментально засыпает.

Нас то и дело беспокоят другие обитатели хижины. Вот пробежал поперек стены совершенно гигантский таракан. Вдруг с потолка промчалась по стене крыса и забежала куда-то за холодильник. Я, наконец, сообразил, что за возня слышится на крыше.

Обратный путь по «тропинкам народа». Почти у выхода из «мусекеш» сталкиваемся с двумя юношами, стоящими у одного из немногочисленных уличных фонарей. На них белые рубашки, черные выутюженные брюки. Дружески приветствуют нас, с улыбкой жмут руки. Когда отходим от них, мой друг говорит:

«Это – местные бандиты. Если бы ты был здесь один, то не ушел бы отсюда живым. Но ты со мной, а они меня хорошо знают. Я здесь родился и вырос!»

ЖЕНЩИНА, У КОТОРОЙ НА ГОЛОВЕ ТЕЛЕВИЗОР

На центральной улице Луанды мимо ультрасовременных строений идет женщина. Ее стройный стан туго обтянут куском ярко-зеленой ткани. Таз сильно выдается назад. При каждом шаге рельефно выступают мышцы.

На грациозной головке – куб телевизора. Игра ягодиц и неподвижная громада телевизора с экраном как омертвевший глаз.

Впереди, дымя сигаретой, идет муж. Сзади, размахивая руками, оживленно беседуют два сына-подростка.

Им встречаются, их обгоняют другие женщины. На их головах - большие полиэтиленовые мешки, хозяйственные сумки, ящики из-под сигарет, наполненные продуктами.

Женщины идут домой с продовольственными и промышленными товарами.

УБОРЩИЦА

Не домыла лестницу и до середины, как за спиной зашевелился, завозился ребенок. Стал тыкаться ей в спину, просить есть. Вытащила его из тряпки, в которой он обычно подвязан. Села на еще не вымытую ступеньку, поднесла ребенка к груди цвета черного дерева. Малыш присосался и закрыл глаза от удовольствия.

Рядом текут струйки воды. Идут вверх и вниз люди. На лестничную площадку выходит жилец-иностранец с ведром мусора. Она показывает ему жестом, чтобы он высыпал мусор в ее корзину.

Сейчас покормит ребенка, домоет лестницу и спустится во двор. Там усядется на теплые плиты тротуара, не торопясь, переберет мусор, может быть, найдет что-то для себя. Потом пообедает и сладко уснет на земле в тени дома.

СПОР

«У меня будет только двое детей», - говорит губастая девушка, армейский политкомиссар окружающим ее тесным кольцом мужчинам.

Они сдерживаются, но неприязнь так и сверкает в их черных больших глазах.

Молодой, горячий юноша первым начинает наступление. Он категорично заявляет:

«Наши женщины должны иметь много детей! Нас, ангольцев, всего шесть миллионов».

Его поддерживает ветеран освободительной войны. Он ссылается на личный пример:

«У меня сейчас пятеро детей, но я еще их буду делать! Нам, ангольцам, надо иметь много детей! Столько наших людей убито во время войны!»

Третий, также из старой партизанской гвардии, примирительно добавляет:

«У меня восемь детей. Я понимаю, что наши женщины жертвуют собой. Но у нас сейчас столько земли пустует!»

Вечером, склонившись над листом бумаги, девятнадцатилетняя девочка, армейский политкомиссар, заочно продолжая спор, пишет:

«Следует обратить внимание на то обстоятельство, что в результате революции женщина получила вдвое большую нагрузку, чем имела раньше. Помимо того, что она – мать, сестра и жена, она еще должна быть и руководящим работником, и профсоюзным деятелем, и членом партии, еще должна работать и учиться».

Девушка задумывается. Затем тонкая рука выводит: «все члены семьи должны помогать женщине, чтобы облегчить ей груз забот».

Прекращает писать, долго размышляет, и из-под ее пера вырываются яростные строки:

«Почему до сих пор существует дискриминация женщин? Это – идиотизм!»

«ДОБРЫЙ ДЕНЬ, ТОВАРИЩ!»

Они приветствуют меня все вместе, дети ангольского рабочего, живущего этажом выше. Все восемь, даже самый маленький, который сидит за спиной у старшего брата. Растянулись цепочкой по лестнице, несут драгоценную воду на четвертый этаж, куда она не доходит. Кто тащит на голове полиэтиленовое ведро, кто двумя руками обхватил налитую до краев шайку, из которой хлюпает вода. Трехлетний карапуз несет бутылку. Сначала на крохотных ручках и ножках взберется на ступеньку, затем, напрягаясь всем телом, переставляет бутылку. Так начинается у моих маленьких соседей утро.

Жаркий день. Детишки спрятались в тень. Положили на пыльную землю учебники, готовятся к завтрашним урокам. Школа – большой деревянный барак, стоящий напротив дома. Стены школы когда-то были окрашены синей краской, теперь облупились, в окна без стекол и жалюзи свободно проникает пыль от проходящих вереницей машин.

Время ближе к вечеру. Солнце уже не жжет. Подхожу к своим соседям.

- Добрый вечер, Тинито. Чем занимаешься?

- Делаю крысоловку. В нашей зоне много крыс.

- Думаешь, что в твою крысоловку попадутся крысы?

- Конечно. Смотрите, когда крыса начнет грызть вот такую приманку, крысоловка вот так захлопнется, и крыса поймана!

- Может быть, проще их отравить?

- Что вы! Они съедают отраву и не умирают, их можно уничтожить только с помощью этой крысоловки!

Ты – молодец! Помогаешь родителям.
Да разве я один? Все мы – инженеры! Не только учимся, но и работаем. Вот Ким делает тележку, чтобы возить в ней банки с водой. Есть механики, слесаря, художники. А один мальчик делает броневик, чтобы убивать южноафриканцев!

СТОЙКОСТЬ

Маленькая девочка лет пяти сидит вечером за столом на торжественном ужине. Папе не с кем оставить ее дома. Большими грустными черными глазками она рассматривает сидящих рядом с ней взрослых, слушает ораторов, как все взрослые в такт и своевременно хлопает в ладошки, когда нужно поприветствовать оратора или поддержать поющих.

Много веселья и шума. Девочка устала, и начала украдкой всхлипывать, вытирая глазки краем своего крошечного платьица. Чтобы папа не увидел.

СИЛА ЖИЗНИ

В небольшом узком переулке играют дети. Как чертики скачут по асфальту, подбрасывают и ловко ловят тряпичный мячик. Стремглав несутся кучей то в одну, то в другую сторону. Такими хрупкими кажутся их тела на фоне гладкого укатанного асфальта и больших рифленых каменных плит тротуара. Если, не дай Бог, упадут, в кровь расцарапают руки и ноги, да и вдобавок, что-нибудь сломают. Но ничего пока не случается – детишки как резиновые упруго отскакивают от каменных поверхностей.

Среди них мальчик, лет шести, больной полиомиелитом. Одна нога у него высохла и навсегда согнута в коленке, так что передвигается он на руках и одной ноге. Как большой океанский краб, боком быстро перемещается в гурьбе мальчишек. Где-то внизу у их ног мелькают его зубы, раздается его острый крик. Мячик достается ему редко, но все-таки достается. С нечеловеческой ловкостью он опережает других, подпрыгивает и удерживается на какой-то миг на одной ноге.

С мячиком в руке, у мальчишки очень счастливый вид.

«БЛАЖЕННЫЕ»

Местные жители называют их «блаженными».

Как птицы небесные, как городские воробьи, питаются они отбросами города.

Они роются в мусорных ящиках, покрытых грязно-бурыми потоками разлагающейся слизи, пожирают отвратительные, дурно пахнущие остатки еды, быстро портящиеся на жарком тропическом солнце. Наверно, Всевышний заботится о них, если они продолжают жить.

Их дом везде. Старый, седой анголец уселся рядом с памятником на центральной площади Кинашиша. Разжег костер и перебирает содержимое своего полиэтиленового мешка: ему кажется, что он пересчитывает свои несметные сокровища.

Другой «блаженный» - белый; лег у входа в фешенебельный отель и спит. Голова его покоится на цветастой соломенной шляпе с широкими полями, накрыт он плащом-накидкой. Сон его крепок. Его не беспокоят ни тормозящие рядом автомобили, ни шум города.

Еще один, стоя на тротуаре, воображает себя регулировщиком уличного движения. На голове его сверкает металлическая кастрюля, глаза закрыты очками для электросварки, он – в высоких резиновых сапогах, в руках держит серп и телефонную трубку. Время от времени трубку прикладывает к уху и что-то говорит.

Придет ночь, они насобирают старых газет, тряпок, постелят себе где-нибудь рядом со свалкой и заснут. И крышей им будет небо.

«СТИЛЯГИ»

На них невозможно не обратить внимания. Под палящим солнцем они идут по улицам Луанды в наших русских треухах. Иногда наряд дополняет наш плотный плащ, а в руках – большой зонт.

Видно, что им жарко, пот блестит на солнце.

Мой ангольский друг добродушно объясняет:

«Им хочется показать, что они побыли за границей».

МОТОЦИКЛИСТЫ

Группа подростков мчится на новых японских мотоциклах вдоль пляжа. Блеск хромированных деталей слепит глаза. Селекторы сняты: стоит такой рев, как будто на посадку идут сразу несколько самолетов.

Идет не на жизнь, а на смерть состязание в каскадерстве. Один просто поднял ноги вверх, другой положил их на руль, третий лег животом на седло и делает «ласточку».

Конец состязанию кладет легко вычисляемый случай: один переворачивается и вместе с мотоциклом шлепается на землю. Друзья резко тормозят. Двое из них хватают пострадавшего на руки, тащат к воде и окунают. Он удивительно быстро приходит в себя, смывает кровь с лица, и вот уже компания мчится в обратном направлении.

Теперь они дождутся ночи, когда последние влюбленные будут возвращаться по домам, а по городу наступит комендантский час. И тогда, разрывая ночную тишину, помчатся по «мусекеш» с громоподобным шумом и ярко зажженными фарами. «Золотая молодежь» предместий будет эпатировать обывателя.

В КИНОТЕАТРЕ «НГОЛА»

Кинотеатр «Нгола» - в самом сердце «мусекеш». Как Бастилию штурмуют его сейчас многочисленные обитатели предместий. Идет «Черная звезда» - американский супербоевик десятилетней давности.

Чтобы попасть в кинотеатр, надо пройти два серьезных испытания. Первое – взять билет. У кассы сплетение человеческих тел, как вокруг мяча в регби. Новые и новые подростки снимают рубахи, остаются в одних портках и как штопор врезаются в эту кучу. Шум, запах пота, треск разрываемой одежды.

Кто побогаче, может купить билет за соответствующую цену у снующих около кинотеатра «жучков». Но его не минет испытание у входа.

Там желающие попасть на сеанс без билета образовали плотную массу, которая напирает на стоящих у входа полицейских. Утомившись отталкивать эту толпу, они начинают отбиваться резиновыми дубинками. Стена человеческих тел лишь чуть-чуть подается назад, и вот уже снова атакует вход. Какой-то смельчак, ухватившись за верхнюю перекладину дверей, пытается перепрыгнуть через головы полицейских. Его выталкивают, и он ложится на головы входящих. Несколько мгновений он висит на головах, его толкают туда-сюда, затем толпа проносит его внутрь, как знамя.

Наверно, он больше всех будет радоваться фильму, громче всех комментировать происходящее на экране, хлопать в ладоши и выйдет после окончания сеанса самым счастливым человеком.

ТРАУРНЫЙ ТАНЕЦ

Вчера вечером ей сообщили о смерти мужа. Сегодня утром она огласила душераздирающим криком двор больницы, похожий на узкий колодец. Как бритвой, полоснула по нервам больных, столпившихся у окон.

Маленькая, сухонькая, с ребенком за спиной. Как индийская танцовщица согнула ноги в коленках, в руках держит небольшую дудочку. Медленно движется по кругу, отбивая такт босыми ногами и дуя в дудочку. И каждый раз какую-то серию движений завершает острый стон.

Потом пошла домой, оповещая криками весь квартал о своей беде. И все ей нипочем. Вышла на проезжую часть улицы, как раз на середину. Ребенок у нее за спиной, она медленно вращается по кругу, отбивая такт босыми ногами, дует в дудочку. Со скрежетом тормозят огромные грузовики, шустрые такси, а потом медленно объезжают ее. Все понимают: у человека горе.

РАЗНЫЕ ВЗГЛЯДЫ

Опять упало давление в водопроводной сети, и к нам на третий этаж перестала поступать вода. Ни чаю попить, ни в туалет сходить. Приходится с полиэтиленовым баком делать несколько ходок во двор к трубе, из которой обычно поливают газоны.

Там уже очередь из «мусекеш». Кто с чем: кто с таким же баком, как у меня, кто с полиэтиленовым ведром, кто с большими и малыми бутылками. Рядом с трубой большая лужа. Пока набираешь воду, стоишь в воде. Ну, ничего, греет теплое солнце, и приятно.

Набрал воду, и так радостно смотреть на нее, осветленную солнечными лучами. Понес как дочь родную. Но, как ни стараюсь, драгоценная влага все-таки выливается на мои ноги и руки: полиэтиленовый бак – неустойчивая конструкция.

Навстречу идет ангольская женщина. Видя мои муки, она останавливается и предлагает свою помощь: чтобы я поставил бак с водой на ее голову.

Можете себе представить: посудина этак литров на пятнадцать, я ее с трудом тащу в руках, а эта женщина собирается нести такую тяжесть на голове.

Как можно вежливее отказываюсь от ее услуги, говоря, что в нашей стране тяжести носят мужчины.

Она с недоумением смотрит на меня, потом спокойно объясняет:

«Я – из «мусекеш». У нас, если мужчина сам несет такую тяжесть и не отдает ее женщине, то его не уважают!»

НОЧНОЕ КУПАНИЕ В ОКЕАНЕ

Небо и океан слились и образовали сплошной мрак. Только белая линия прибоя смутно обозначает океанскую волну. Несколько шагов по песку, и с душевным трепетом, сжавшись в комок, вступаешь в воду. И сразу окружили ноги веселые белые пузырики, подобные тем, которые образуются у прозрачных стенок хрустального бокала, когда в него наливаешь минеральную воду. Погружаешься потихоньку в глубину, и видишь уже вокруг всего тела фосфорисцирующий контур. Плывешь, а вслед за тобой, как шампанское, закипает след.

При каждом накате волны небо качается как гигантская темная люстра, расцвеченная небольшими светлыми точками.

Вспоминается почему-то детство, таинственный мрак темной комнаты, волшебные сказки. Жутко и приятно.

И, как к волшебной сказке, тянет опять к ночному океану.

ПОЕЗДКА ЗА КОКОСОВЫМИ ОРЕХАМИ

Еще раннее утро, а жаркий сухой воздух заполнил всю саванну. Чертыхаясь, мы вот уже целый час толкаем вперед наш уазик, который глубоко увяз в песок на пыльной проселочной дороге. Нам уже все кажется одинакового, серого цвета: и песок, и жесткая сухая трава, которая однообразно тянется к горизонту, и далекие баобабы.

У нас нет ни домкрата, ни ломика. Кругом – ни бревна, ни палки. Собираем плоские камни, напоминающие крупную морскую гальку. Поднатужились, приподняли машину, подложили камни под одно колесо, снова поднатужились, приподняли машину, подложили камни под другое колесо, и так четыре раза. Потом «эй, ухнем» - «уазик» проезжает с нашей помощью полметра, и опять увязаем в песке.

Жарища, пить хочется. Кажется, этой песчаной яме не будет конца. Но все-таки одолели. Вытолкнули машину на твердый покров и покатили до пальмовой рощи.

А там – ни души. Так тихо, что слышно, как от жары чуть-чуть потрескивают высохшие литья пальм, которые как плети свисают до самого низа. А над ними уже выросли новые, сочные, зеленые листья, и зреют большие темно-желтые, похожие на огромные желуди, кокосовые орехи.

Строим живые пирамиды, чтобы подобраться к орехам поближе. Тот, что наверху, держась за ствол, старательно рубит острой катаной у основания ореха. Дело непростое, рубить неудобно, того и гляди, загремишь вместе с катаной вниз. Да и орех, если попадет кому-нибудь по голове, не погладит.

Совсем невмоготу, так пить хочется.

Открываем той же катаной кокосовые орехи, все жадно пьют теплое сладковатое кокосовое молочко. Нам оно кажется сказочной «живой водой». И жажду утоляет, и усталость, как рукой, снимает. И пьешь – не напиваешься.

Я вспомнил, как однажды на родине пил вместе с моим хорошим другом такой же тепловатый и сладковатый березовый сок. Мы сидели у высоких берез на пригорке, который в ту пору половодья окружила вода. Весеннее солнце припекало, оно пригрело березки, бурую прошлогоднюю траву. Было так же тихо, только едва-едва шумело течение.

Набрали орехов, медлим, жалко расставаться с этим местом. Смотрим, как струится знойный воздух на фоне изумрудной зелени и ярко-голубого неба, слушаем шорох травы, сухих листьев, далекий стрекот цикад. Хорошо!

«ИМПЕРИАЛИЗМ ЧЕСТОЛЮБИВ. ИМПЕРИАЛИЗМ АГРЕССИВЕН»

Они целиком отдаются пению. В напряжении каждая мышца их тела. Они умоляюще смотрят друг на друга и на дирижера, чтобы никто не сфальшивил, не испортил радость слушания и исполнения мелодии.

Поют жители южных провинций. Высокие и низкие голоса творят удивительные музыкальные узоры. Стихия пения, не менее могучая и захватывающая, чем расстилающийся перед глазами безбрежный океан. Она захватила и слушающих, и поющих, и не в состоянии остановиться, как не может человек, стоя на берегу океана, сразу насладиться лавиной цвета, света и звуков.

Неистовство музыки не дает поначалу вслушаться в слова. О чем же эта проникновенная мелодия? Ухо начинает улавливать отдельные строфы. Вот пение поднимается как рокот океанской волны:

«Империализм честолюбив, империализм агрессивен…»

Молодые ангольцы поют политическую песню.

ВСТРЕЧА

У нас кончился бензин. И хорошо, что это произошло напротив стоянки городских автобусов. Мы подкатили к ней вручную нашу машину и обратились с просьбой о помощи к ее заведующему. Нельзя было не обратить внимания на его внешность. Среднего роста, он казался выше, так как был очень строен. Тонкие черты лица, гибкая фигура, длинные ноги. Его левую руку украшал миниатюрный серебряный браслет. На тонком длинно пальце матово блестел перстень.

«Я всегда помогаю в беде, - сказал он без всякой рисовки. – Бензина на стоянке сейчас нет, но я вам отолью из бензобака моей машины».

И, несмотря на то, что был одет в нерабочий, нарядный темно-коричневый, со вкусом сшитый костюм, сам подошел к «фольксвагену», вставил узкую медную трубочку одним концом в бензобак своей машины, другим концом в пластмассовый бачок, который мы ему дали. Бензин стал медленно сочиться мелкими каплями.

В этот момент на стоянке было мало автобусов. Несколько рабочих в красных пластмассовых касках, сидя на перевернутых ящиках, вели неспешный разговор. Один рабочий мыл из шланга автобус, и вода фонтаном с шумом обрушивалась на площадку.

Некоторое время мы стояли молча, потом слово за слово завязался разговор. Наш собеседник говорил спокойно, с чувством собственного достоинства, внимательно глядя нам в глаза.

Он рассказал, что вырос в деревне, еще при португальцах пришел в Луанду. Работал шофером, три года учился на архитектурном факультете.

«Я бы хотел поехать учиться в Италию, - с грустью сказал он. – Знаете почему? Там лучшие строители. Но я старший в семье, мне пришлось работать, чтобы помогать младшим братьям».

Мы предложили после работы зайти к нам в гости, побеседовать за бутылочкой винца.

«Я не пью, - ответил нам новый знакомый. – Поэтому у меня не так много друзей. Ведь дружба всегда укрепляется с помощью стакана. Я предпочитаю в свободное время сидеть дома, слушать музыку, читать книги».

Здесь нашу беседу прервали. Подошел рабочий, отозвал нашего собеседника в сторону и о чем-то стал спрашивать. Тот внимательно выслушал его, потом, улыбнувшись, дал указание. Рабочий тоже улыбнулся, и с видимой охотой отправился исполнять поручение.

Мы продолжали прерванный разговор и перескочили на большую политику.

«У меня свои отношения с политикой, - рассмеялся наш собеседник. – В свое время меня заставили служить в португальской армии. Знаете, как набирали в нее? Ловили ребят у кинотеатров. Так и меня поймали. Дали нам деревянные штыки, заставили ими колоть чучела и, в общем, заниматься всякой ерундой. Мне это надоело, я снял с себя униформу, переоделся в гражданское платье. Меня сержант спрашивает: «Ты куда?» «В отпуск!» - отвечаю. С тех пор он меня больше не видел».

Мы от души расхохотались. Наш новый знакомый рассказал еще несколько смешных эпизодов из своей армейской жизни. Затем незаметно мы вернулись к серьезным сюжетам. Спросили, что он делал после завоевания независимости.

«Разгружал корабли с оружием во время второй освободительной войны. Трудно было. По три дня не ели. Сейчас тоже приходится много работать. Перерабатываем каждый день по два-три часа, да еще красные субботы».

Разговор опять был прерван. Подошел автобус, который надо было осмотреть шефу самому. Мы взглянули на бачок и увидели, что он почти до краев наполнен розоватым, остро пахнущим бензином. Наш собеседник помог перелить его в наш бензобак.

Расставаясь, он сказал:

«Для меня все люди равны. Цвет кожи, национальность не имеют никакого значения».

Наш «уазик» стал медленно выруливать на городскую магистраль. Новый знакомый, все рабочие по-дружески махали нам руками. Затем повернулись к автобусу и занялись своим привычным делом.

ПОДЪЕМ НАЦИОНАЛЬНОГО ФЛАГА

Обычное движение на улице замерло. Прохожие останавливались и поворачивались лицом к школе – небольшому двухэтажному зданию, находившемуся в центральной части улицы. Тормозили машины, из них выходили водители и неподвижно застывали на месте.

В школе под звуки национального гимна медленно поднимался черно-красный-желтый флаг Анголы. Детские голоса дрожали, торжественность минуты была написана на черных, смуглых, белых лицах.

Мне припомнилось, как во время посадки самолета в Луандском аэропорту вот так же дрожал голос моего соседа ангольца, когда он непрерывно произносил «Ангола!», «Ангола!» и указывал мне в иллюминаторе на голубой и коричневый кусок африканского континента, в котором располагалась его родина. Я понимал, что этот анголец приглашал меня разделить с ним радость от свидания с его страной, которая совсем недавно стала независимой.

Поистине, особенные люди те, кто посещает мир в его минуты роковые!

ДІВЧИНА З ФІАЛКОВИМИ ОЧИМА (Леоніда Балановська) — Марина Долгіх

chudnov — Wed, 29 Jun 2016 18:47:29 GMT

Антрепренер «Нової опери» і «театральний князь» Олексій Акакієвич Церетелі перебував на грані психологічного зриву. Його довгоочікуваний петербуржцями проект італійської оперної кампанії на чолі із славетними співаками Тітто Руффо та Лівією Берленді знаходився на межі провалу. Арендовано для вистав Театр консерваторії, дебют новоспеченої трупи призначено на 26 грудня 1905 року, квитки розпродано упродовж декількох годин. Але напередодні прем’єри шляхетна італійка, звикла до клімату сонячної Італії, несподівано підхопила застуду й не могла не те що співати, а навіть розмовляти. Спасіння вистави залежало від провидіння долі, бо замінити примадонну було практично неможливо. Партія Джоконди велика за обсягом і складністю виконання, часу на репетиції обмаль... І диво відбулося. Спасіння мешкало поруч, в стінах навчальної аудиторії. Серед вихованок Петербурзької консерваторії, в класі педагога Софії Миколаївни Цехановської віднайшлася співачка, яка готувала до випускного акту сім оперних сцен, у тому числі – роль Джоконди. І звали дівчину – Леоніда Балановська.

***

…Її батьки побралися взимку 1881-го, відразу після різдвяних свят. Чи могли очікувати єлисаветградці, що Дуся Левитська, донька отця Іоанна, священника найславнішого у місті Успенського собору, дівчина статна, розумна і вродлива, вибере собі до пари службовця-бухгалтера цукрового заводу Миколу Григоровича Балановського? Наречений на дев’ять років старший від місцевої красуні, займає скромну посаду й мешкає за триста кілометрів від родинного гнізда. Важко було уявити, що чекало дівчину-розумницю, добру музикантшу й талановиту піаністку в провінційному містечку Шпола, куди згодом переїздили молодята. Але то було пристрасне кохання з першого погляду, палке, магнетичне.

Два роки потому, 23 жовтня 1883 року, Господь послав молодому подружжю донечку, яка була названа Леонідою, а по-домашньому – Льолею. Для батька – розрада й втіха, бо мала вдачу веселу й пустотливу, для матері – турбота й виховання. Власний нереалізований мистецький потенціал Євдокія Іванівна намагалася передати доньці – вчила не лише читати й писати, поводитися, як шляхетна панянка, але й грі на фортепіано, музичній грамоті.

А яким голосом обдарувала Льолю природа! Дзвінкий, яскравий тембр прорізав ранкову тишу, бо як тільки-но дівчинка просиналася – відразу заспівувала. Начебто й нишком муркотіла під носа українські народні пісні, яким вчив дядько Петро Левитський, а чулось на весь будинок. А знав Петро Іванович тих пісень безліч, бо вважався в родинному оточенні українофілом – у роки бурсацтва в Єлисаветградському духовному училищі грав у аматорських виставах, співав в українському хорі й навіть брав участь 1875 року в прем’єрі «Вечорниць» П. Ніщинського. І голос мав – надзвичайний бас! За цей голос його покохала красуня Муза Петрівна – донька композитора Ніщинського.

Які тільки мелодії не западали до Льолиної пам’яті! Співала романси, почуті від мами, піснеспіви з дідівської та дядькової відправ, дитячі рахувалочки й скоромовки. Співала про те, що бачила й чула. Батько жартував, підкручуючи вуса: «Мабуть росте в нас, Євдокіє, артистка»! Мати лише знизувала плечима й кликала дівчинку на чергове заняття.

Горе підкралося до дружньої родини несподівано. Ніби в калейдоскопі сумних подій відобразилися в уяві десятирічної Леоніди картинки скорботи: мати в траурному одязі, цвинтар, прощання з батьком, переїзд до Єлисаветграда. Льоля якось відразу подорослішала – розуміла, що мала підтримувати маму.

Але полон нових вражень, нові друзі, шкільне оточення не дали довго сумувати сміхотливій дівчинці. Ось вона збігає сходами гімназії Єфимовської назустріч весняному вітру, сонцю… Ось весело щебече з подружками на перервах і уважно дослухається розповіді викладачів на уроках… А в далеких мріях марить театром і співом. І тихо заздрить Вадиму, дядьковому старшому, бо той вже спробував театрального хліба, дебютуючи в ролі Султана («Запорожець за Дунаєм» С. Гулака-Артемовського) на справжній оперній сцені.

Доля посміхнулася несподівано в 1898-муроці. У вітрині одного з музичних магазинів погляд Льолі привабило скромне оголошення:

Елисаветградская утвержденная Министерством Внутренних Дел,

Музыкальная школа.

Начало занятий со вторника 25 августа.

Состав преподавателей: А. М. Тальновский (скрипка и теория музыки), Ф. П. Левитский (пение соло и хоровое пение), по классу рояля проф. К. Блюмъ, окончивший императорскую музыкальную академию в Берлине…

Директор музшколы А. Тальновский.

«Мамо, ти не повіриш! В Єлисаветграді відкривається музична школа, – Льоля влетіла до кімнати матері. – І знаєш, там буде клас вокалу! І викладач – наш дядько Федір! Я повинна там навчатись!» Побачивши, як сяють очі доньки, з яким запалом вона говорить про бажання співати, Євдокія Іванівна погодилася. Вона спокійно налаштувала Леоніду на хвилю серйозних роздумів і пояснила, що навчатися вокалу – то величезна праця. Але серце матері було впевнено: якщо за справу береться Федір Прохорович Левитський, учень славетного Камілло Еверарді й колишній соліст київської оперної трупи І. Сєтова, то з дівчинки будуть люди.

Тридцять років потому Олександр Семененко, відомий адвокат і громадський діяч, напише: «Якийсь десяток років перед нами тою ж Дворцовою пливла гарна гімназистка Льоля Балановська, з фіялковими очима й мелодійним голосом, згодом примадонна Київської опери і московського „Большого театра». Такі перспективи чекають на дівчину в недалекому майбутньому. А зараз вона впевнено крокує Великою Перспективною до гімназії, щоб старанно опановувати граніт науки, бо добре розуміє – без шестикласної класичної освіти її шлях до омріяного оперного театру закритий. Актриса повинна не лише володіти поставою й манерами шляхетною панянки, але й знати декілька іноземних мов, бути освіченою в різних мистецьких галузях.

Влітку 1902 року, з програмою, підготовленою за порадами Ф. П. Левицького, Леоніда приїздить до Петербурзької консерваторії. Й відразу потрапляє до поля зору С. М. Цехановської. Викладач вже за першими звуками голосу прозорливо відчула в дівчині талант непересічний, випестуваний в радості, працьовитості й любові. І розпочалося нелегке студентське життя: вокал – від початку, з постанови дихання, з технічних вправ; теорія й гармонія – щоб добре розумітися на музичних структурах творів; лекції з енциклопедії – знайомство з новою для Леоніди музикою. При всій зайнятості й величезних навантаженнях захвату дівчини не було меж: це був омріяний Петербург, в якому все дихало й жило музикою. Це була консерваторія – ще один крок на шляху до великої сцени.

***

…Ось так, взимку 1905-го, без оркестрових репетицій, після перевірки партії й проходження вузлових мізансцен, консерваторка Леоніда Балановська співала Джоконду. Перед виступом вона пережила ніч роздумів і тривог, страху перед майбутнім і радості, що її мрії починають збуватися. Але тільки-но Леоніда переступила межі сцени й куди тільки поділися нічні кошмари! Голос лився бурштиновим водоспадом, чарував тембралікою особливих, незвичайних обертонів. На очах суцвіття талановитих колег-артистів спалахнула нова зірка, народилося нове ім’я.

Її партнер в ролі Барнаби, європейська знаменитість Тітто Руффо, виводив молоду співачку на виклики публіки нечувану для «Нової опери» кількість разів. Під враженням її сміливості й відваги, італієць подарує їй свій портрет із написом: «Ad una splendid Gioconda con amirazione profonda!» («Блискучій Джоконді з глибоким захопленням!»). Фото, безмовний свідок блискучого тріумфу й визнання вокального таланту, як безцінна реліквія зберігалося в родині сина співачки Леоніда Емільєвича, ленінградського інженера.

Після вдалого дебюту низка прикрощів посипалася на Балановську. Не вдалося отримати консерваторський диплом – не вистачило родинних коштів для завершення навчання. З сумом прийшлося прощатися з консерваторськими подругами, улюбленим викладачем. Та на зміну чорній життєвій смузі прийшла світла й знову Леоніда підкорює чергову сцену.

В березні 1906 року артистку запрошують до участі в постановці другого акту «Парсифаля» Р. Вагнера в серії петербурзьких Загальнодоступних концертів. Вона з честю справляється з партією Кудрі – однією із найскладніших в оперній літературі. Для петербуржців це було дебютне знайомство з оперою німецького маестро. Про Балановську заговорила преса. «Російська музична газета», найвпливовіший мистецький часопис Російської імперії, вперше звернув увагу на її виступ в хронікальній замітці, вказавши про «неабиякі здібності» молодого, гарного, регістрово рівного голосу.

Вже в травні Леоніда дебютує в Маріїнському театрі, виконавши досить складну роль Валентини в опері «Гугеноти» Дж. Мейєрбера. Її драматичне сопрано широкого діапазону, «сильне, повнозвучне, еластичне, з яскравим тембром», вже класифікується пресою як «справжній оперний голос».

Після вдалої прем’єри на імператорській сцені співачка потрапляє в поле зору Юрія Львовича Давидова, племінника П. І. Чайковського та антрепренера Київської опери. В минулому співак Харківського театру, Давидов, вихований у кращих традиціях російського мистецтва, зміг по достоїнству оцінити неабияку вокальну віртуозність та артистичні здібності Леоніди. Його пропозиція виявляється доречною для молодої артистки з обмеженими фінансовими засобами: річний контракт та первинна платня в сто карбованців щомісячно. Для Балановської це означало скромне, але безбідне існування.

***

…Київ святково зустрічав Леоніду зеленолистям каштанів, передзвоном Софійського собору й теплими хвилями Дніпра. Літо вступало в свої права. Після туманно-холодного Петербургу хотілося радіти милим серцю українським краєвидам, ніжитись на сонечку, вслухатися в знайомі з дитинства переливи жайвора. А потрібно було готувати новий репертуар, нарощувати майстерність. В пошуках акторів Юрій Львович вирушав до різних міст, вишукуючи здібних молодих співаків по навчальним закладам, сценічним майданчикам провінційних театрів, кафешантанів, доброчинних концертів. І ось вони зібралися разом – двадцять один молодий співак і співачка. На них чекала сцена Київського міського театру, отримана Давидовим по конкурсу Міської Думи. Сформувавши трупу, Юрій Львович зайнявся консультаціями з покращення загальної культури театру. Офіційне звання антрепренера він передав своєму другу Сергію Васильовичу Брикіну, який до сих пір в анналах історії опери вважається керівником товариства упродовж 1907 – 1910 років.

Колектив, в якому працювала Леоніда, виявився на диво дружнім і цікавим. Особливим шармом виділялися жіночі голоси Катерини Воронець-Монтвид, Марти Валицької, Мари Дерібас. Сучасники жартували, що «німецькі оперні сцени значно виграли, якби ці артистки співали на мові Шиллера й Гете» (М. Боголюбов). Зустріла Леоніда в трупі й колишніх знайомих по Петербургу: з Петром Андрєєвим вони разом співали в церковному хорі консерваторії, з його дружиною Любашею (по сцені – Дельмас) познайомилися в «Новій опері» О. А. Церетелі. До Балановської, однієї з наймолодших у трупі, старше покоління відносилося уважно, підтримуючи й допомагаючи в скрутні хвилини.

Яких тільки героїнь не прийшлося відтворювати артистці на київській сцені! Вона – й Маша в опері Е. Направника «Дубровський», і Ліза в «Піковій дамі» П. Чайковського, й Валентина в «Гугенотах» Дж. Мейєрбера, й Поппея в рубінштейнівському «Нероні»… Видатний український композитор К. Г. Стеценко, кореспондент газети «Рада», підкреслить: «Розкішний голос і продумана гра змушують вважати її за досить значну оперну співачку». Найбільше вразить критика детальна трактовка ролі Тетяни («Євгеній Онєгін» П. Чайковського), що дозволить йому жалкувати про відсутність у репертуарі театру української опери. Балановська, за думкою Стеценка, могла б стати чудовою Галею в «Утопленій» або Оксаною в «Різдвяній ночі» М. Лисенка.

Мілітриса Балановської («Казка про царя Салтана» М. Римського-Корсакова) визвала до життя художні спогади режисера М. Боголюбова: дивовижні очі героїні змушували його пригадувати мальовничі образи жінок із розпису Володимирського собору.

Для становлення акторського амплуа співачки головне значення мали опери Р. Вагнера. Саме на київській сцені відбулося відкриття Балановської як співачки вагнерівського плану. Складності партії Брунгільди виконавиця долала з легкістю й навіть грайливістю. Прекрасний гармонічний слух і розуміння образної сторони реформаторської драми народили в її особі перспективну виконавицю вагнерівського репертуару.

Успіх Балановської не залишився непомітним для Єлисаветграда. Газета «Голосъ Юга» повідомляла про вдалі виступи співачки, цитувала схвальні відгуки відомого музичного критика Гельрота. «Ми повинні гордитися її успіхам», – писав кореспондент, жалкуючи, що до цього часу єлисаветградці не мали змоги чути землячку на театральних підмостках рідного міста.

***

Два тріумфальні сезони в Києві відкрили Леоніді шлях на імператорську сцену. Їй запропоновано ангажемент до Великого театру. З 1908-го року життя майже на десять років пов’язало її з Москвою. Настав період зрілості, творчої досконалості. Сучасники будуть порівнювати Балановську с Фелією Литвин, найяскравішою європейською зіркою межі століть. Леоніді Миколаївні випаде честь вперше відтворити на московській сцені Мілітрису та Ганну («Казка про царя Салтана» та «Травнева ніч» М. Римського-Корсакова), Брунгільду («Загибель богів» Р. Вагнера). Її партнерами по сцені стануть провідні представники російської вокальної школи Ф. Шаляпін, І. Алчевський, Г. Бакланов, А. Боначич, Л. Собінов. На театральних афішах її ім’я стоятиме поряд із видатними співачками Великого театру А. Неждановою, Н. Єрмоленко-Южиною, М. Дейша-Сіоницькою.

Серед перших вражень, пережитих молодою співачкою – знайомство з корифеєм російської опери Л. В. Собіновим. Вони зустрілися на виставах «Снігуроньки» М. Римського-Корсакова: Балановська – Купава, Собінов – Берендей. «Мені весь час вважалося, що переді мною не цар – артист Собінов, а хтось знайомий і близький, добрий, начебто рідний дідусь, котрому хочеться пожалітися на образу, який все зрозуміє, приголубить і пожаліє…», – пригадувала артистка. Чи не рідний дід Іван ввижався співачці в образі казкового царя?

Симпатії між артистами підкріплювалися творчими проектами. Коли Собінов – режисер працював над постановкою «Богеми» Д. Пуччіні, запропонована театром співачка його не задовольнила. «Мюзетта повинна бути живою, захопленою й неприборканою в своїх бажаннях, але в той же час доброю», – роздумував він, розклавши на столі малюнки мізансцен, костюмів і чернетки лібрето. В його уяві Мюзетта бачилася саме в образі Леоніди. Але як запропонувати співачці з амплуа драматичного сопрано виконання партії колоратури? Прийшлося витратити багато зусиль, щоб умовити артистку прийняти пропозицію. І Балановська з її природною безпосередністю, іскристим темпераментом відмінно справилася з роллю!

А ось ансамблева сцена в «Русалці» О. Даргомижського зі славетним Ф. Шаляпіним несподівано розпочала великий страйк московських капельмейстерів проти скандального норову палкого на нестримані емоції баса. Більш комічної ситуації годі й придумати! Наприкінці першої дії опери Наташа (Балановська), заспівуючи витончене аріозо «Ах, прошло то время, время золотое», випадково сповільнила темп. Капельмейстер У. Авранек забарився чи заслухався (на цьому місті публіка мліє від підвищеного емоційного стану) й не підправив співачку. Ансамблю стало важко співати. Виконавці намагалися тримати ланцюжкове дихання, а Мельник (Шаляпін)… почав ногою відбивати такт, тим самим вказуючи диригенту на помилку. Конфлікт вибухнув в антракті, досягши апогею на фразі Шаляпіна: «Та Ви, панове, не режисери, а турецькі коні!» Після чого, не доспівавши партію, артист покинув театр. Ситуацію владнали й виставу було закінчено. Але після цього інциденту капельмейстери Москви, які достатньо натерпілися образ від нестриманого на язик співака, оголосили Шаляпіну бойкот… Після пережитої 1910 року історії Леоніда Балановська намагалася ніколи не потрапляти в парні сцени з Шаляпіним.

В Москві артистка активно опановує російський оперний репертуар. До переліку її героїнь долучаються Купава й Февронія («Снігуронька» і «Сказання про невидимий град Кітеж» М. Римського-Корсакова), Тетяна й Ольга, Ліза й Поліна («Євгеній Онєгін», «Пікова дама» П. Чайковського). Мілітриса Балановської в Великому театрі знаходить гідного партнера в особі Салтана-Пирогова. Прийшлася до типажу співачки й поетична Франческа («Франческа да Ріміні» С. Рахманінова). Широкий діапазон голосу, можливість виконувати партії як сопранового, так і мецо-сопранового репертуару дозволили їй виступати в різних за характером і теситурі партіях й гідно представити на сцені й пристрасну Кармен, принижену, але горду Купаву, зречену, але чесну Аїду.

Винятковий за тембровим забарвленням голос співачки заслужив високої оцінки сучасників. К. Г. Стеценко підкреслював, що «багатий по силі та красивий по тембру голос без жодного напруження покриває оркестр в самих лютих фортіссімо». «Голос Балановської був здатним відобразити будь-яке почуття: від найніжнішого ліризму до вражаючого драматизму, – свідчив співак С. Ю. Левик, пояснюючи: – Цей голос був чудовим в криках Юдіфі, в бурхливих сценах Ізольди, в похмурому ворожінні Кармен».

***

Балановська й творчість Ріхарда Вагнера… До творчого тандему виконавиці й музики німецького маестро гідно вписується постать Еміля Купера – диригента концертів Імператорського Російського музичного товариства. Почувши лише раз Леоніду, капельмейстер закохався в її незвичайний голос і неймовірного кольору очі. Зовнішність статної красуні південних степів так нагадувала йому ошатних вагнерівських героїнь – страждаючих, захоплених, закоханих! Надалі жодний свій проект концертного виконання опер Вагнера Е. Купер не уявляв без участі Балановської. 20 лютого 1910 року він показує в Москві третій акт «Тристана». Преса свідчила, що все було пречудово в цій своєрідній, дебютній для музики Вагнера, постановці: і диригент, і оркестр, й Ізольда (Леоніда Балановська), не зміг лише справитися зі своєю роллю Тристан. Чоловіки виявилися менш вразливими до вагнерівських шедеврів! І хоча московська публіка, на відміну від київської, стриманіше сприймала новаторську музику німецького композитора-філософа, вже 1911 року артистка долучається до постановки другого акту «Парсифаля». 12 жовтня 1913 року в концерті до 100-річчя від дня народження композитора вона співає «5 віршів Матильди Везендокс» – шедевр ліричного генія Вагнера.

Упродовж 1911-1913 років з легкої руки Купера Великий театр здійснив постановки «Золота Рейна» й «Гибелі богів». Музичні критики, журналісти, композитори одностайно називали Леоніду природженою вагнерівською співачкою. Балановська-Брунгільда з «величезним голосом металево-дзвінкого тембру, ясною дикцією, чудовою фігурою» оголошувалася окрасою вагнерівського репертуару Великого театру. Артистка настільки перейнялася характером героїні, що при сценічному втіленні розчинялася в ролі. Перед слухачами на сцені поставала валькірія, яка зберігала величність навіть втративши безсмертя. В рівному великому голосі співачки знаходилися кардинально протилежні гострі, ніби спис, інтонації богині, й м’які нотки люблячої, страждаючої Брунгільди-жінки. Сольні фрагменти, які вважалися багатьма співаками практично поза межами мелодійності, звучали у Балановської ніби жартома, без жодної невірної інтонації.

Любов до вагнерівського репертуару й успіх, котрий супроводжував співачку при виконанні партій Брунгільди, Ізольди, Венери, Ортруди, Єлизавети, зовсім не применшує її заслуг в російському та західноєвропейському репертуарі. Подібна широта поглядів, враховуючи витончений смак, високу культуру, цільність натури, говорить про універсальний характер вокального таланту артистки.

***

Здається, на гребні всепоглинаючої слави Леоніда могла забути й рідне місто, й українську мову. Але патріотизм укоренився в глибині її серця. Як вона могла відмовитись допомогти Вадиму Левитському, який розпочав театральну справу з постановки українських п’єс і «прогорів» у першому же сезоні?! Дізнавшись про крах братового антрепренерства, Леоніда надіслала потрібну кількість коштів і тим самим врятувала трупу від зубожіння.

Своє українське походження співачка ніколи не приховувала. Близько семи років активно співпрацювала з Московським музично-драматичним товариством «Кобзар». Пророцтво К. Стеценка про участь співачки в українському репертуарі міцно закарбувалося в пам’яті. Й ситуація, що згодом виникла, дозволила Леоніді реалізуватися в стихії українського музичного театру. Вшанування 50-ї річниці від дня кончини Великого Кобзаря в 1911 році набуло таких грандіозних масштабів, що досягло кульмінації в московській постановці п’єси «Назар Стодоля». Дізнавшись, що вистава йтиме за участю Миколи Карповича Садовського, земляка й театрального кумира єлисаветградської молоді, Леоніда відразу погодилася заспівати Хазяйку в «Вечорницях», вставній музичній картині до другого акту. Тут, на концерті, Балановська знайомиться із самим Миколою Віталійовичем Лисенком – фундатором української академічної музики та з величезним задоволенням виконує соло сопрано в його кантаті «Б’ють пороги». Навколо важливої події згуртувалося все українське товариство Москви. На концертній афіші прізвище Леоніди стояло поруч із іменами відомих співаків-українців І. Алчевського, М. Донця, акторів Л. Манька, М. Запорожця, М. Малиш-Федорець.

***

…Наступна зустріч Леоніди з містом дитинства не забарилася. Грім військового перевороту 1917 року порушив довготривалі життєві плани. У важкі часи хотілося бути поряд із близькими людьми – сином, мамою. Артистка їде додому на гостини і… затримується на два роки. Калейдоскоп суспільних катаклізмів – зміни влади і пануючих класів, політичнй хаос – вона споглядає з середини української глибинки. Й не лише споглядає.

…Єлисаветград 1918 – 1919 року, як і вся Україна, являв собою притулок для митців, котрі намагалися знайти спокій від великоросійського більшовизму. Леоніда Миколаївна спостерігала, як бурхливо розквітає культурне життя звичайного провінційного міста. Зрушенню сприяли київські, московські, петербурзькі музиканти, поети, журналісти, які втікали на південь від голоду, арештів, обшуків, конфіскацій. Сюди завертали на концерти такі неординарні й протилежні за своїми пристрастями оперна примадонна Лідія Липковська й шансонетний співак Олександр Вертинський, академічний скрипаль Михайло Ерденко й прем’єр-балерина Катерина Гельцер.

Єлисаветградська сцена тих часів – унікальне явище. На ній Леоніда познайомилася з молодими, але вже відомими в Європі музикантами – піаністами Генріхом і Наталею Нейгаузами, композиторами Каролем Шимановським і Володимиром Дешевовим, поетом Борисом Кохном. Неможливо було втриматися від пристрасного бажання реалізувати свій співацький потенціал. Нарешті єлисаветградці мали змогу почути свою славетну землячку! Балановська багато й активно виступає: на благодійних концертах на користь жіночої гімназії, жертв єврейських погромів, безробітних. Коли в місті встановилася радянська влада, співачка співає на концертах-мітингах Відділу пропаганди, заходах Підвідділу мистецтв. Ентузіазм переливається через край настільки, що навколо Балановської гуртується Оперне товариство. За спогадами хормейстера трупи Сергія Олексійовича Пузенкіна, при переповненому залі артисти давали по чотири вистави на тиждень для червоноармійців і робітників, школярів і інтелігенції. В десяти операх співала Балановська! Видатна артистка сучасності, якій аплодували у Франції й Великобританії, Австрії й на російських столичних сценах, дарувала свою творчість місцевому пролетаріату. Ніколи ще Єлисаветград не переживав такого підйому музичного життя!

Цей тріумфальний приїзд Леоніди Миколаївни до степової Еллади виявився останнім і… жорстоко фатальним.

Епідемія сипного тифу... Балановській вижила після перенесеної важкої хвороби і навіть повернула собі співацький голос. Але відновити свій унікальний тембр, яким пишалася співачка й захоплювалися сучасники не вдалося…

На зміну Балановській – оперній примадонні поступово виокреслюється інша Балановська – камерна співачка, неординарна своєю інтелігентністю, витонченістю, ювелірним опрацюванням кожної фрази. Праця з власним голосом як зі складним унікальним апаратом, пізнання глибин співацьких особливостей стає в пригоді, коли до Леоніди Миколаївни все частіше звертаються з проханням давати уроки вокалу. Так народжується нова спеціалізація Балановської – професія вокального педагога.

***

Наприкінці 1919 року Леоніда Миколаївна отримує пропозицію від оперного співака Льва Михайловича Сибірякова вступити до театральної трупи в Севастополі. Відкритий ним разом із Лідією Мансвєтовою театр під символічною назвою «Гніздо перелітних птахів» подарував ще одну зустріч із Леонідом Собіновим, письменниками Аркадієм Аверченком і Власом Дорошевичем. Благодійне кримське морське повітря сприяло реабілітації після хвороби, що дала ускладнення на серце. В Криму співачка активно допомагає Л. Собінову, який згодом очолив Севастопольський підвідділ мистецтв і працював над проектами відкриття музичних навчальних закладів. Тут розпочинається її педагогічна практика у народній консерваторії. Та і колектив склався славний! З Єлисаветграда переїздив старий знайомий Володимир Дешевов, із Петрограда – музикознавець Юрій Тюлін, із Москви – диригент Костянтин Сараджаєв. Поряд із досвідченими музикантами працювалося легко й енергійно.

***

Життя Леоніди в подальше десятиліття нагадує калейдоскоп, насичений яскравими малюнками виконавської, педагогічної та концертно-гастрольної діяльності. Ось вона співає на сцені Ростова-на-Дону (1922) – піднімає культурний рівень новоствореного оперного театру. Ось очолює клас вокалу в щойно відкритому Мінському музичному технікумі (1924). А ось веде просвітницьку роботу серед червоноармійців на Далекому Сході та в Сибіру (1924-1925), гастролює по Китаю (1925-1926).

***

Восени 1926 року Балановська повертається на Україну. Її запрошують до організованої у Харкові Української опери. Вона бере активну участь у розбудові нового театру як солістка й викладач сцени, веде клас вокалу в музично-драматичному інституті. А потім – знову від’їжджає освоювати нові меридіани. На цей раз – до Азербайджану, де вона очолить кафедру вокалу Бакинської консерваторії. Молоді республіки Кавказу вимагали нових кадрів, вихованих на місцях перевіреними, досвідченими спеціалістами.

***

З 1935 року Леоніда Миколаївна мешкає у Москві. Занадто важко далося їй повернення до міста своїх сценічних тріумфів, але, скинувши вантаж психологічних проблем, Балановська знайшла сили вдруге розпочати столичну кар’єру вже на стежині вокальної педагогіки. Її авторитет у питаннях виконавського мистецтва визнавали видатні радянські співачки К. Держинська, Н. Обухова, М. Максакова. Саме тому упродовж багатьох років Балановська очолювала вокальний клас Великого театру, допомагаючи солістам й хору утримувати співацьку форму. Паралельно вона двадцять років присвятила педагогічній діяльності в Московській консерваторії та музичному училищі при ній. Гордістю Балановської-педагога є її вихованка Алла Соленкова, заслужена артистка Росії і солістка Московської філармонії.

Як і раніше, Леоніді Миколаївні повинні завдячувати підготовкою обдарованих співаків малі народи СРСР. Зокрема, під час Великої Вітчизняної війни, в евакуйованій до Уфи студії Московської консерваторії професор Л. Балановська підготувала велику групу молодих виконавців, серед яких видатні діячі башкирської культури Г. Нігматзянов, С. Хусніяров, М. Ахметзянова.

***

Співачка набагато пережила свою ранню вокальну славу (померла 28 серпня 1960 року), але її чарівний голос можна уявити не лише за літературними описами. В 1913 році, після однієї з вистав, до гримувальної кімнати Балановської зайшов зовнішньо непримітний чоловік. Він ввічливо представився паном де Сартером, директором французької фірми «Paté» в Росії, і запропонував контракт на участь в запису «Золотої серії». Роком раніше компанія братів Пате в Москві оголосила про започаткування грандіозного проекту – запису оркестрових творів, оперних сцен на платівки-гіганти діаметром 35 см. Пропозицію було прийнято і Леоніда Миколаївна записала шість дисків, на які увійшли фрагменти з опер М. Римського-Корсакова, Дж. Верді, Р. Вагнера. Заповзятлива фірма звукозапису передбачала фінансові складності, конкуренцію, піратство, але не змогла передбачити одного – початку Першої світової війни. Крихкі платівки величезних розмірів погано переносили зберігання та транспортування. Престижна форма виявилася роковою. Єдиний вокальний номер у виконанні Балановської, що дійшов до нашого часу на диску, присвяченому мистецтву видатних майстрів Великого театру 1900-1920-х років, – Смерть Ізольди з ІІІ дії опери «Тристан та Ізольда» Р. Вагнера.

Реставратори радянських часів відновили архівний запис при підготовці вінілової платівки 1983 року серії «Зі скарбниці світового виконавського мистецтва». Саме на ній, крізь шум старого грамофонного запису, ми можемо почути голос, яким марили російські «вагнеріанці», який скорив не одну європейську сцену й заслужив повагу й шанування в пам’яті прихильників вокального мистецтва.

Дополнительно смотрите:

http://goo.gl/IBHDIb

ПО СЛЕДАМ ВОСПОМИНАНИЙ МОЕГО ОТЦА - Анатолий Василенко

chudnov — Mon, 27 Jun 2016 13:11:01 GMT

Мой отец был, как любят говорить и писать некоторые литераторы, «простым человеком». Выражение это, как мне кажется, идет из церковного обихода, в котором существовало деление верующих на священоначалие и мирян. «Простой человек» - это некий аналог мирянина. Отец проработал долгое время на военном заводе, производившем боеприпасы, начальником смены, а затем, как говорят в Донбассе, «полез в шахту» «простым» рабочим очистного забоя. Зарплаты на заводе явно не хватало, чтобы прокормить четверо сынов, трое из которых учились в вузах, а один в школе. А отцу хотелось, чтобы все дети получили высшее образование.

Не любил много говорить, а предпочитал заниматься каким-нибудь делом. Лет пятнадцать ушло у него на постройку и достройку собственного дома. Затем, перейдя работать на шахту, занялся облагораживанием участка при доме. Насадил несколько рядов виноградных лоз, посадил грецкий орех, грушу, калину, яблони. Чистота на участке была, как у китайца, такая, что родственница матери, приехавшая из Смоленской области, задала наивный вопрос: «А разве у вас, Свирид Степанович, сорная трава не растет в Донбассе?» А ответ мать показала ей на участок соседа, где травы имелось в изобилии. Порядок на участке родителей достигался, конечно, постоянными хлопотами матери и отца. Он придет, бывало, из шахты, снимет рабочую одежду - «шахтерки», пообедает и сразу же копается в огороде.

Не помню, чтобы он когда-либо бил меня или братьев за какие-либо проступки. Когда мне шел пятый год, случился такой казус. Шел тысяча девятьсот сорок шестой год – особенно голодный год в Донбассе, когда вымирали селами. Отцу на военном заводе давали талоны на питание в заводской столовой, а он нередко отдавал их своим детям. Однажды принес он несколько талонов и хотел пойти в заводскую столовую всей семьей. Талоны дали подержать мне, пока все собирались в путь. Я, не знаю отчего, стал жевать бумажки, наверно, полагая, что это и есть продукты. Как же рассердился и расстроился отец, когда увидел, что талоны превратились в кашицу! Но он даже не шлепнул меня!

Когда я учился в начальных классах, отец как-то рассказал о своем деде, моем прадеде. По его словам, дед прослужил двадцать пять лет в армии при Государе Николае I, затем вернулся в родной хутор, женился на соседке, которая была грудным ребенком, когда его забрили, погрузил все свое имущество на воз и отправился с женой осваивать надел в Таврической губернии, полученный от российского самодержца за участие в Крымской войне. А прожил он сто семь лет.

Тогда мне гордость отца казалась непонятной. Из той истории, которую нам преподавали в советской школе, все мы выносили самое отрицательное впечатление об армейской службе при Николае I, в которой уделом «простого» солдата являлись якобы лишь тупая муштра и шпицрутены. Поэтому долгое время, пока я находился под гнетом советского образования, у меня не возникало желания заняться своей родословной и найти документальное подтверждение словам отца. Моя родословная не казалась мне интересной.

Думаю, что отца это расстраивало, но он никогда не упрекал меня. В зрелые его годы, когда я приезжал домой на побывку, он все чаще вспоминал эпизоды из его жизни в родном селе Елисеевке Запорожской области. А незадолго перед смертью сказал: «Сынок, запомни, что мой дед происходил из Полтавской области из хутора Солэного».

И вот через много лет, когда я стал изучать в архивах родословную дворян бывшей Херсонской губернии Барковских и Соколовых-Бородкиных, у меня появилась возможность отыскать документы и о своем прадеде. В это время мое представление об истории Российской империи стало более полным. Понял, почему отец так гордился тем, что его дед являлся николаевским солдатом. Оказалось, что мнение отца отражало убеждение, распространенное в широких народных массах в пору его детства. Убеждение в том, что армия времен Николая I являлась своеобразным «университетом» для людей из народа, который обучал их многим умениям и навыкам. Об этом не постеснялся написать в своих воспоминаниях известный либеральный деятель начала ХХ века В. А. Маклаков, у которого предок тоже служил в николаевской армии. По словам этого думского деятеля, в народе говорили: «николаевский солдат все может!» Кстати, это лестное представление о служивом армии Российской империи запечатлено и в украинской литературе, в которой есть образ «москаля-чарiвника».

К сожалению, отец уже не помнил, как звали его деда. Пришлось искать имя деда в метрических книгах Ильинского молитвенного дома и церкви Святого Славного пророка Илии, существовавших в свое время Елисеевке. Оказалось, что моего отца правильнее величать Свирид Стефанович, а не Степанович, как написали ему в паспорте в Донбассе. Елисеевка, как указывалось в списке населенных мест Таврической губернии, называлось «казачьим селением», и в нем господствовал соответствующий лад. Фамилии, как на подбор, украинские: Сироштан, Бойко, Пидгайный, Терешко, Дудля, Каленик Пархоменко, Нечипай, Падалко, Грецын, Кикоть, Гусля, Скубейда, Пидопригора, Чепель, Брегеда и так далее. И церковь, как имело место у запорожцев, - в честь Святого Славного пророка Илии.

Величали моего деда Стефан Андреевич, значит, моего прадеда - николаевского солдата звали Андрий. С этим знанием можно было уже приступать к поиску свидетельств о его существовании в официальных документах.

Я рассуждал так: если прадед участвовал в Крымской войне 1853-1856 годов и прослужил 25 лет, то его могли взять в армию в 1830-х годах. 97-й рекрутский набор имел место в 1831 году. Следующий 98-й набор из-за эпидемии холеры, свирепствовавшей на Украине в 1831-1832 годах, состоялся в 1834 году.

Из этих двух наборов рекрутов распределяли по армейским соединениям. В тех редких документах, которые сохранились о рекрутах из Полтавской области в Российском государственном военно-историческом архиве после многочисленных чисток, я нашел однофамильцев, а может быть и родственников прадеда. Так в 1-ю Конно-егерскую дивизию в Нежинский полк попал Тихон Василенко, в 1-й Драгунский дивизион Дмитрий Василенко, во 2-ю Конно-егерскую дивизию Мойсей Михайлов Василенко, во 2-ю Драгунскую дивизию Лазарь Василенко и Аким Василенко, в Тираспольский Конно-егерский полк Левонтий Василенко.

На этом этапе мои поиски документальных свидетельств о службе моего прадеда остановились из-за отсутствия источников. Я решил поискать хутор «Солэный» Полтавской губернии, из которого он ушел на службу. И здесь имели место те же трудности, что и с написанием отчества моего отца. Он называл родной хутор моего прадеда «Солэный», в официальных списках населенных мест Российской империи присутствуют названия «Солоница». «Солоницкий хутор», украинские названия «Солонивка», «Солонивский» хутор. Предполагаю, что родина прадеда казачье поселение Солоница Кременчугского уезда, поскольку в составе Кременчугской сотни Чигиринского полка при Богдане Хмельницком уже присутствовали однофамильцы, а может быть и родственники прадеда Яцько Василенко и Петро Василенко.

Оставалось проследить путь Андрия Василенко после многолетней службы в армии в Елисеевку тогда Таврической губернии, а ныне Запорожской области.

Отец утверждал, что прадед получил надел в Таврической губернии за участие в Крымской войне. Вполне возможно, что это так. Однако уже в 1841 году Николай I издал указ об устройстве нижних чинов, отслуживших свой срок, в казенных селениях, находившихся под управлением Министерства государственных имуществ. После Крымской войны два обстоятельства повлияли на эту процедуру.

Еще в 1841 году предводитель дворянства Полтавской губернии Капнист представил управляющему МВД Российской империи записку, в которой следующим образом обрисовал положение казаков и близких им по статусу государственных крестьян, превратившихся из вольных казаков в государственных крестьян при Александре I:

Недоимка с государственных крестьян и казаков возросла в Полтавской губернии с 61565 рублей в 1812 году до 6879122 в 1817.

Хотя с 1815 по 1831 год с государственных крестьян и казаков было снято 16,5 миллиона рублей податной недоимки, все равно к 1839 году за казаками и государственными крестьянами числилось 5536070 недоимки.

Капнист утверждал:

«В течение этого несчастного времени бедность казаков достигла до такой степени, что на девять хозяев считалась одна пара волов, а земли оставалось не более 2,5 десятины на душу; в продолжении этого времени возникло и постепенно увеличилось число казаков совершенно безземельных, которые составили впоследствии большую тягость обществу, обязанному за них уплатою податей. Поселяне здешнего края, так сказать, боролись с угнетавшими их обстоятельствами, сохраняя нравственность, трудолюбие и бескорыстие своих предков, но когда все вспомогательные средства их истощились, тогда, наконец, они вынуждены были крайностию сорвать с жен и дочерей своих, служившие им вместо ожерельев, серебряные рубли и империалы и отдать оные в уплату податей и недоимок; тогда веселость народная, трудолюбие и бескорыстие естественно заменились унынием, бездействием и другими пороками, имевшими самые пагубные последствия».

Поэтому, когда Андрий Василенко возвратился в родное поселение, очевидно, для него уже не оставалось свободной земли, достаточной для самостоятельной хозяйственной деятельности. Но открылись большие возможности в Таврической губернии, откуда в массовом порядке ушли навсегда в Османскую империю татары, помогавшие коалиции держав, вторгнувшихся в Россию.

Министерство государственных имуществ Российской империи взяло под свое управление опустевшие земли. На этих землях в числе прочих решили селить отставных нижних чинов. Как говорилось в отчете Министерства государственных имуществ, «предоставлено было отводить отставным нижним чинам земли для усадеб и для хлебопашества, отпускать им лес на обстройку и выдавать единовременное пособие на обзаведение или ежегодную пенсию». Известно, что в 1855 году в Таврической губернии рядовому давали 17 рублей серебром, а унтер-офицеру – 22 рубля серебром.

Елисеевка возникла на месте бывшего татарского поселения Шеклы-1-я). По установленному порядку путь туда поселенцы совершали партиями. Начальство по пути движения должно было оказывать содействие «к безостановочному их следованию. Вели партии специальные проводники, которым деньги для переселенцев и на уплату прогонов давали власти, откуда совершалось переселение. Сохранился отчет проводников Василия Малиновского и казака Ивана Трибрата, которые доставили группу казенных крестьян из Полтавской области в Евпаторийский уезд. Деньги на расходы были получены от Кременчугского окружного управления. По прибытии на место проводники отчитались о расходовании средств на мирских сходах.

Новопоселенцы в Шеклы –1-м столкнулись со многими трудностями. Как писал в докладной записке императору Александру II граф Строганов, «край малонаселен, маловоден, безлесен, непроходим от грязи в некоторое время года, подвержен опасным зимним метелям». К тому же южные уезды Херсонской губернии и Таврическая губерния пострадали во время Крымской войны – погибло немало скота, и распространились среди населения повальные болезни.

«Качество земли», - писали в официальных ведомостях о почве в Елисеевке, - «среднее». В лучших местах имелся чернозем глубиной в 1 аршин, то есть, чуть больше 70 см. Местами выступала на поверхность красная глина и камень. Очень много балок. Земля не видела плуга десятками лет. Поэтому наделение землей шло таким образом, что каждый домохозяин получал землю для пахоты в девяти местах.

Понятые, присутствовавшие при межевании, приводились к присяге. Например, клятвенное обещание при определении участка земли для будущего молитвенного дома во имя Святого Славного пророка Илии, имевшего место в 1864 году, звучало следующим образом:

«Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием, в том, что во время проведения Государственного межевания и снятия планов, также и при спорах по каким точно местам каждого владельца, публикованный о Государственном размежевании земель в 19 день сентября 1765 г. Манифест о владениях (мне) зачитан, и как чье до наступления 1765 г. владение было и о прочем, о чем только у меня спрашивано будет, показывать имею самую истину, так как перед Богом и Судом Его страшным всегда в том ответ дать могу. В заключение же сией моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

Освоение целины шло не так успешно, как хотелось бы, и первое время поселенцы нуждались в помощи государства. Так, в 1862 году Елисеевка получила хлеб из Павлоградского уезда и Полтавской области, причем значительно больше по объему, чем остальные новые поселения. «1863 год был неурожайным для всего Юга России, - сообщалось в отчете Министерства государственных имуществ, - особенно же пострадала Таврическая губерния. 1864 год оказался для Таврической губернии еще менее благоприятным: предстояла необходимость снабдить хлебом не только переселенцев, но и старожилов. Санктпетербургский купец Фронштейн поставил для переселенцев ржи, пшеницы и ячменя 720178 пудов на сумму 490200 рублей 27 копеек».

Елисеевка надолго засела в долгах. 30 октября 1879 года председатель Бердянского уездного по крестьянским делам присутствия сообщал г-ну начальнику Таврической губернии относительно взыскания с сельских хозяев долга в общий продовольственный капитал за выданную в 1861-66 гг. ссуду:

«Хлеб, принимая во внимание урожай текущего года, далеко не оправдал ожиданий населения Бердянского уезда, получившего всего с десятин до двух четвертей красной пшеницы (гирки), которою преимущественно засеваются в уезде поля; что поселяне Бердянского уезда испытали перед этим несколько неурожайных годов, вынуждены были прибегнуть к пособию губернского земства на свое продовольствие и обсеменение полей, возврата которого земство настоятельно требует…вследствие недостаточности ссуды, выданной земством, должны были прибегнуть к частным займам, погашение которых являлось неотлагательным… Хотя в 1874 году и был порядочный урожай, но вследствие существовавших весьма низких цен на пшеницу, доходивших местами до 5 рублей за четверть, поселяне не могли рассчитаться со своими долгами и поправить хозяйство. Значительность суммы, подлежащей возврату за полученный хлеб в сумме до 300 тысяч рублей.

В заседании своем 27 числа сего октября определили: просить г-на начальника губернии доложить г-ну Министру внутренних дел, что в настоящее время поселяне Бердянского уезда не в силах уплатить правительству долг…Уплата этого долга разом в виду его значительности едва ли может состояться и в близком будущем без расстройства хозяйств поселян, а только частями, с рассрочкой не менее как на 10 лет».

Возможно, кое-кому из читателей будет скучно читать эти исторические подробности. Но для меня история поселения, куда судьба определила моего прадеда, - как история жизни живого существа. Как мой отец пережил три войны, голод, ужасающую бедность и смог создать семью, вырастить четверо детей, так и казачья община Елисеевки со временем смогла окультурить неухоженную землю и создать все более становящееся на ноги поселение.

В «Сборнике статистических сведений по Таврической губернии» за 1887 год говорится, что в Елисеевке есть общественная касса, в которой накопилось более 12 тысяч рублей. Из кассы обыкновенно уплачиваются подати за несостоятельных крестьян в марте месяце. Возвращаются занятые деньги одновременно со взносом осенних податей, но не позже января месяца. Кредитная ставка сначала была 20%, а затем снизилась до 10%.

В Елисеевке появился общественный кирпичный завод, который давал доход в 2 тысячи рублей в год. Видимо, этот завод произвел жженый кирпич, из которого в 1872 году построили земскую школу с квартирой для учителя. В отчете Бердянского земства отмечалось, что в уезде «все земские школы, за небольшим исключением, помещаются в прекрасных собственных зданиях, построены из жженого кирпича, крыты черепицею или железом».

При училище в Елисеевке имелась библиотека, которой пользовались главным образом ученики и кое-кто из окончивших училище. Больше всего читали беллетристику и книги по истории и географии. К богословским произведениям и литературе по естествознанию и сельскому хозяйству обращалось значительно меньшее число читателей.

Согласно отчетам Бердянского земства в 1895/6 учебном году в Елисеевке в народном училище занималось 88 мальчиков, а всего имелось в поселении 195 мальчиков школьного возраста; девочек училось 21 из общего количества 158.

Из жженого кирпича в 1899 году стараниями прихожан была возведена церковь во имя Святого Славного пророка Илии. Еще прихожане выстроили дома для церковнослужителей и участвовали в оплате притча. Из казны четверо служащих при церкви получали 539 рублей, а от общества 960 рублей.

Один из сотрудников Симферопольского архива рассказывал мне, что ему встречался документ, в котором сообщалось, что одно казачье поселение в Таврической губернии для своей церкви заказывало иконостас на Кубани, и этот иконостас доставляли через Азовское море. Но он затруднялся назвать место, куда доставили иконостас. Может, это был храм Святого Славного пророка Илии? Оставляем этот вопрос для будущих исследователей.

При храме в Елисеевке имелась библиотека, в которой насчитывалось 704 тома, и церковно-приходская школа, в которой обучалось 38 мальчиков и 20 девочек.

В начале ХХ века елисеевская община ощущает недостаток земли и разными способами решает проблему малоземелья. Один из путей состоял в том, чтобы выделять для аренды участки, доход с которых использовался для покупки земли в других регионах, в частности, на Ставрополье, Кубани, в Оренбургской области. В Елисеевке в 1900 году 349 дворов из 365 выделили для аренды 615 десятин. Отец говорил мне, что какая-то наша родня ушла на Дон.

Другой путь заключался во введении правильного севооборота с целью восстановления плодородия земель. Земская агрономическая служба Бердянского уезда рассылала в сельские общества руководства, касающиеся травосеяния, севооборота, черного пара, посеве озимых, борьбы с вредными насекомыми, наставления по виноградарству и виноделию. Учителю в Елисеевке высылали чубуки, чтобы он своим примером способствовал распространению культуры винограда.

Столыпинская реформа также была задумана для повышения продуктивности сельского хозяйства. Крестьян поощряли выходить из общины и закреплять за собой надел. В Елисеевке дело шло не быстро. В 1907 году ни один хозяин не подал заявление о желании закрепить за собой надел. Однако в соседних селах у немецких лютеран в Нейштутгарте и у болгар в Романовке реформа нашла более благоприятную почву. Интересно отметить, что Бердянскую земскую управу в 1904 году возглавлял немец Шварц, а членом управы являлся немец Фукс. В 1908 году в Елисеевке из 414 дворов лишь 6 человек закрепили в собственность надел. В отчете Бердянского земства отмечалось, что «в числе православных селений, кажется, наибольшим консерватизмом отличаются старые малороссийские села».

У «консерваторов» имелись свои резоны против столыпинской реформы. Как отмечалось в отчете Бердянского земства за 1909 год, «добрые отношения, основанные, прежде всего, на личной сговорчивости и взаимной уступчивости, сильно пошатнулись и заменились разбродом «по чем зря», причем общие интересы понимаются как нечто совершенно чуждое и нежелательное».

Судя по имеющимся статистическим данным, в Елисеевке быстрее осуществлялась другая тенденция столыпинской реформы – введение для обработки полей лучших орудий и машин. В 1914 году в Елисеевке насчитывалось 418 дворов, имелся выгон («толока»), занимавший 346 десятин, 123 десятины, засеянные кукурузой, 176 десятин, отведенных под баштан и картофель. У хозяев имелось 374 буккеровских машин, 142 рядовых сеялки, 352 жатки, 8 молотилок.

По метрическим книгам молитвенного дома и храма Святого Славного пророка Илии мне удалось выявить некоторых детей и внуков Андрия Василенко. Жену Андрия звали Ефросинья Прокопьевна, у них родились сыны Игнат, Корнилий, Стефан и дочь Мария. Мой дед Стефан Андриевич женился на Феодосии Кононовой и имел сынов Евфимия, Трофима, Леонтия, дочерей Анастасию, Феклу. Я лично знал брата отца Луку и сестру Марию. В Елисеевке имелись еще и однофамильцы деда, а может быть, и далекие родственники: Иван Никодимов Василенко, Ксения Константиновна Василенко.

К сожалению, метрической книги с записью рождения моего отца не имелось в архиве. Могу предположить, что его, родившегося в 1913 году накануне дня Спиридона Сонцеворота ( почему и получил имя Свирид) крестил священнник с казачьей фамилией Осип Гладкой, который значился в списках притча храма Святого Славного пророка Илии в 1912 году.

Отец уехал из Елисеевки в 17 лет, имея на руках справку об окончании сельской школы. Он поступил в Днепродзержинский кооперативный техникум, но учился недолго. Начался голод, отец от недоедания заболел и вынужден был уехать на заработки в Донбасс. Возможно, тогда у него сформировалось крепкое убеждение дать высшее образование детям несмотря ни на что.

Свирид Василенко

Анатолий Василенко

У отца осталась на всю жизнь любовь к работе на земле. Особенно он холил свой виноградник. Видимо, сельский учитель привил ему не только стремление к знанию, но и интерес к этой благородной культуре.

Москва, июнь 2016.

Валерий ГОНЧАРЕНКО. Из воспоминаний Юрия Каминского.

chudnov — Thu, 23 Jun 2016 02:35:33 GMT

Память и мать, и мачеха в одном лице.

С ней нелегко, без нее невозможно.

Да и ей самой непросто: раскладывать по полочкам, сохранять,

обтирая пыль, подкармливать светом, чтобы не потерять сноровку

выковыривать в нужный момент из толстой тени, в которую

погружены ее богатства, то, что востребовано.

Вспоминая Валеру Гончаренко, я все время наталкиваюсь на два эпизода, разделенные несколькими десятками лет. Эпизоды эти мало расскажут о поэтике стихов Гончаренко, но, предполагаю, приблизят читателя к осознанию природы и масштаба этих стихов, к пониманию его личности; а меня, надеюсь, – к ответам на некоторые вопросы, волнующие до сей поры. С этой целью я чуть позднее и расскажу эти эпизоды…

С Валерой Гончаренко мы были знакомы более 30 лет. Я не назову наше общение дружбой или чем-то родственным ей. Нет. Но и вражды между нами никогда не было…

Мы были ровесниками. Мы были детьми войны. Мы вырастали на одних и тех же руинах. Мальцами стояли в одних и тех же очередях за хлебом. Он жил в глинобитном доме в районе так называемых «кузней», называемых так потому, что рядом громыхал и стонал безостановочно кузнечный цех завода «Красная звезда». Этот грохот и я слышал в своём дворе на Карла Марса 5/5, на углу тогдашней Береславской. Мы и жили рядом.

Была в нем притягивающая легкость в общении, готовность к восторгу, артистичность, порой чрезмерная, – в нем было много того, чего не было во мне и во многих в то непростое время - и это, так я думаю сегодня, меня и притягивало к нему. Как, к слову сказать, и других наших пишущих ровесников. «Я поэт, и этим интересен»,- постоянно цитируемая им строчка Маяковского, была и его визиткой, и его своеобразной индульгенцией от многих несуразностей, а порой и благоглупостей, которые он выдавал (словечко – его: вчора Танський такий могутний вирш выдав!).

Он всегда искренне радовался чужому успеху, что, на мой взгляд, доступно только таланту…

Когда я думаю о Кировограде, о своем Кировограде, вспоминаются строки Б. Пастернака: «ты здесь, мы в воздухе одном». Тому несколько причин.

Первая – этот воздух был одной из составляющих моей личности, мы с ним были, как говорится, одно целое, т.е. в нем я почти физически ощущал свое неотделимое присутствие в этом мире, свою погруженность в него и потому, видимо, моим глазам удавалось фиксировать структуру этого воздуха, его внутренние колебания, смещения световых пятен, теней, полутеней и даже… движение времени в нем. Позднее я осознал, что это, дарованное мне природой свойство глаза, - и есть мой поводырь в глубоких и темных лабиринтах поэзии. И в жизни тоже.

Вторая, конечно же, сопряжена с первой и заключается в том, что в этом воздухе я чувствовал не только своё, присутствие («ты здесь» это о себе, а не о любимой как у поэта), но и присутствие других, близких и знакомых или малознакомых мне людей. Происходило это так: когда я выходил из дома на улицу Карла Маркса, ко мне в мозг вдруг поступала информация (откуда – не знаю до сих пор!), что, скажем на углу улицы Шевченко я встречу того или другого человека, с кем я не виделся порой долгое время и никогда о нем не думал. И действительно, на «указанном» мне углу, я в своем воздухе встречал «указанного» мне человека.

Этот пассаж о моем воздухе возник, как я понимаю, лишь для того чтобы подчеркнуть: так я в очередной раз встретился и с Валерой Гончаренко. Мы уже были знакомы, но виделись редко и зачастую случайно. Он работал на стройке, я –на заводе. Нас должны были сблизить стихи, которые оба писали, но этого не происходило. ( «Почему?»,- спрашиваю я себя сегодня и точного ответа не нахожу). Некоторые его стихи мне были симпатичны, хоть и не вызывали восторга. Наверное, так я думаю сегодня, у нас были разные темпераменты или, как говорил один известный поэт, «разные группы крови».

Начались шестидесятые, больные поэзией годы. Больные верой в что-то хорошее, что вскоре как бы должно произойти со всеми нами. Лихорадило, кажется, всех: и тех, кто писал стихи, и тех, кто, изголодавшись по ним (настоящим!), не всегда разборчиво проглатывал их, и даже - так, во всяком случае, могло тогда казаться, тех, кто был далёк и от веры в будущее и от любви к настоящему и, естественно, от поэзии.

Верхней частью Карла Маркса еще кое-где гуляли сквозняки, ютившиеся на послевоенных, пока не застроенных пустырях по обеим сторонам улицы. Ярился август и ветер гнал из степи в город горячий песок. Чем ближе к площади - ко дну лощины, на которой она разлеглась,- тем острее становились песчинки, тем труднее становилось дышать. И ничего в эти минуты, кроме стакана шипучей газировки, не хотелось. А для этого надо еще свернуть по Ленина направо, пройти несколько десятков метров к ближайшему автомату, обрадоваться, увидев стакан, и… - вдруг:

- Старик, привет тебе, привет, уверен ты уже читал это: бьют женщину блестит белок в машине темень и жара и бьются ноги в потолок как белые прожектора – громко, даже очень громко (идущие мимо, оглядываются, улыбаются доброжелательно), энергично жестикулируя и разогревая своей энергией и без того пылающий воздух до невыносимой температуры, возникает (не вдруг – я получил о нем сигнал, выйдя минут 15 тому на улицу) Валерий Гончаренко. – Гениально. Абсолютно гениально. (одно из часто употребляемых им слов, которое в те годы, думаю, было сильно скомпрометировано от повсеместного назойливого повторения).

Это начало первого эпизода. Именно тогда, в тот жаркий августовский день, я первый и последний раз был в его хате на Кузнях (это слово произносили с ударением на последнем слоге). Не могу припомнить, о чем мы говорили после того, как Валера продекламировал Вознесенского, под каким предлогом он пригласил меня к себе домой - не могу сегодня припомнить, да в этом и нет необходимости, думаю.

А вот то, что произошло потом, память сохранила неискаженно, в первородном, по-моему, состоянии, пронеся несколько драгоценных подробностей сквозь толщу более чем пятидесяти лет. Я благодарен ей.

Мачеха так не поступила бы…

Хата Гончаренко белая-белая в розовой раскаленности августовского дня. Валера открывает широким жестом (очень характерным для него) калитку, пропускает меня вперед. Ухоженная короткая дорожка. Справа цветник, слева - чуть поодаль – роскошная абрикоса, густо усыпанная крупными плодами.

- Это мамина абрикоса,- слышу за своей спиной непривычно тихий голос Валеры.- Таких ты у нас нигде не найдешь.

Мама, Надежда Моисеевна, с Валериными пронзительно голубыми глазами. Ладонь твердоватая, с шершавинками. Улыбка молодая, открытая, приглашающая.

- Валера говорил о тебе…

Как потом выяснилось, Валера рассказывал маме не только обо мне…И еще запомнилось какая-то особая тихость Гончаренко в своем низкопотолочном доме, рядом с мамой и иконой в красном углу хаты.

Он не читал стихи, что можно было бы ожидать, он показал мне свои рисунки. Там было несколько портретов матери, в которых, (мне так кажется сегодня), я увидел тогда (в ту пору я сам посещал художественную школу – учился у небезызвестной Юлии Борисовны), как в некоем зеркале, маленького мальчонку с залитым голубизной глаз лицом, в котором застыла какая-то трудно прочитываемая просьба …скорее всего о защите, о помощи для осуществления мечты вырваться из тесного пространства убогого быта в иную…романтическую реальность . Сейчас я подумал о том, что их похожесть могла создать такую иллюзию…

Белая хата… Низкий потолок… Ощущаемая физически глинобитность… Икона… Невысокая книжная полка… Мамина абрикоса…(Я действительно не ел в нашем абрикосовом городе лучших абрикос). Всё это, как и многое иное – составляющие поэта Гончаренко. Этот вывод я сделал не тогда, конечно, а многие десятилетия спустя…,быть может, в те минуты, когда я, моя мама и Валера сидели у меня за кухонным столом, с бутылкой водки и скромной закуской, а Валера говорил моей маме, сильно ее смущая:

- Раисо Мыронивна, яка вы красыва…

И голос его был тихий-тихий и даже слабый. А голубизна глаз была как бы зашторена прозрачной тканью. «Это он о своей маме, о Надежде Моисеевне,- подумал я, сидя напротив,- конечно, это он о своей маме, которую мы похоронили несколько часов назад, конечно, о ней, о своей маме…- меня «заело», как иголку на пластинке…

Я хорошо помню и день похорон его матери и вечер этого дня. И Валеру, смотрящего все время то в гроб, то долу. Помню, что я едва ли не насильно увел его после похорон к себе: возникло неистребимое стремление отобрать Валеру у окружившей его горе пьяни, пусть и сочувствующей, пусть и не безразличной, но…пьяни. Я никогда не был «его компанией». Он никогда не был у меня дома. Я до сих пор не знаю, почему он пошел тогда со мной, а не с теми, с кем он привык…

Мама ушла спать, а мы засиделись далеко за полночь. Говорили мало. Слова трудно выходили из гортани. И у него. И у меня. И вдруг я услышал почти шепот: «а мамы вжэ нэма-а-а». Он долго тянул букву «а». Не смотрел на меня. Глаза его были повернуты вовнутрь. Рядом со мной его не было. Так мне показалось тогда, и я подумал: наверно, это строчка будущего стихотворения…

Потом, после продолжительного молчания, в какой-то момент он вспомнил почему-то о Валерии Юрьеве, с которым был очень близок, но на полуслове оборвал сам себя.

Утром он ушел, отказавшись от предложенного мамой завтрака. Отношения наши не стали после этой ночи ни теплее, ни холодней...

Совсем недавно, просматривая старые дневниковые записи, я

наткнулся на такую: «научись не врать себе и ты сможешь сказать

правду другим»; и – приписка в скобках: «в разговоре с Гончаренко

после похорон его матери».

Значит, это было в ту ночь, когда он единственный раз был в

моем доме.

Город Бат-Ям, Израиль.

20 апреля 2015г.

«Слышу в имени ясном МАРИНА: Александр, Арсений, Андрей». Роман Любарський

chudnov — Sun, 15 May 2016 09:29:59 GMT

На долю жінок у роду Тарковських часто випадали тяжкі випробування. Майже все життя вони проводили в чеканні та сподіваннях. Чекати доводилося і Олександрі Сорокіній (першій дружині Олександра Карловича), коли чоловік повернеться із тюрми, а потім - із заслання, і Марії Вишняковій (матері Андрія та Марини), коли прийде з війни Арсеній Олександрович, і самій Марині Арсенівні – брата з еміграції, а пізніше – сина Михаїла, що працює у Туруханському краї, в тайзі, де колись на засланні жив його прадід-народоволець. Усі ці важкі випробування і страждання не очерствили їхні серця, не замулили їхні духовні джерела. Що ясно видно з книжок, інтерв’ю та статей Марини Тарковської. А ще – із багаторічного безпосереднього спілкування з нею.

Якось ми йшли центральною вулицею Кіровограда. Біля поштамту на той час торгували лоточники. На кількох лотках лежали книги. Марина Арсенівна, вибачившись зі словами «Романе, я хочу вам щось подарувати», підійшла до них, уважно оглянула, і вже за чверть хвилини я тримав у руках Біблію. Услід за батьком Марина Тарковська назвала її Книгою книг. Це було моє перше Святе Писання. На дворі стояла прохолодна осінь 1989 року. На душі було тепло від її материнського погляду, лагідних слів і довіри, на яку я, певно, тоді і не заслуговував.

Марина Арсенівна Тарковська народилася 3 жовтня 1934 року. Після розлучення батьків Андрій та Марина залишилися з матір’ю, тоді їм було відповідно чотири і два роки. Мати ледь-ледь зводила кінці з кінцями. А попереду була війна, евакуація, голодні повоєнні роки і тривалі матеріальні нестатки. Якщо додати сюди життя у напівпідвальній комуналці, вікна якої виходили на глуху кам’яну стіну, із сусідами певного статусу, які могли заподіяти недобре, та ідеологічні «тиски» сталінського режиму, то отримаємо майже повну картину «щасливого дитинства» Марини Тарковської. В подальшому доля також була не дуже ласкава до неї – і при вступі до інституту, де її вперше «завалили», і пізніше, коли вона опинилася відчуженою від мистецької спадщини батька і брата.

Лев Горнунг, друг сім’ї, колись написав про Марину: «Марина Тарковська до закінчення школи перетворилася на дуже красиву дівчину, розумну, скромну, з великим тактом і чарівністю. (…) Вона мала рівний і спокійний характер. Була доброю і прихильною до людей. (…) Молоді люди серйозно закохувалися в Марину. Серед них були два суперники, які довго і безнадійливо сподівалися на те, що Марина, нарешті, прислухається до їх благань, прийме їх пропозицію і вийде заміж за одного з них. Даремно сподівався і Євгеній Борисович Пастернак, що зможе ублагати Марину стати його дружиною. (…) І – дивно – добра і завжди поступлива Марина тут виявила твердість характеру і відмовила усім претендентам на її руку і серце. Згодом вона вийшла заміж за товариша брата по інституту Олександра Гордона, зберігши одначе в заміжжі своє дівоче прізвище Тарковська».

Олександр Гордон вперше приїхав до Кіровограда 1992 року, коли тут проходили Дні вшанування пам’яті Олександра, Арсенія та Андрія Тарковських. Не тільки в ролі турботливого чоловіка. О. Гордон – кінорежисер і сценарист – у юності був пов'язаний тісними дружніми стосунками з Андрієм Тарковським. Вони навіть зняли разом два спільних фільми. Вітальїч – так, без усілякої погорди, він відрекомендувався – багато років був поруч з ним, спостерігав його творчий шлях і розповів тоді багато чого з власного досвіду. Пізніше Олександр Гордон напише і видасть 2007 року чудову живу книжку про Андрія Тарковського «Не утоливший жажды».

Певно|певне|, через його мальовничі заокські| далі та культурні традиції обрали це місто М. А. Тарковська та О. В. Гордон. Вже декілька десятиліть дочка знаменитого поета і сестра геніального режисера займається дослідженням їх творчості, популяризує спадщину батька і брата, пише статті і книги, виступа|вирушає|є |із|з лекціями в різних країнах світу, бере участь в організації і проведенні російських і міжнародних кінофестивалів, науково-практичних конференцій. Олександр Віталійович – вірний друг і помічник в усіх її благородних починах.

Ця асоціація виникла одразу, коли ми сиділи в саду під розлогою старою яблунею, і Марина Тарковська розповідала, як вперше потрапила на прем’єру картини «Дзеркало». Тоді, 1974 року, в московському Будинку кіно зібралася велика кількість людей. Вони сиділи на сходинках, стояли на балконі за кріслами. Брат вийшов на сцену, говорив коротко, сухо, наголосив на тому, що глядач має сам оцінити фільм. Фільм розпочався…

Картина вражала, в ній була нова, незвична для радянського кіно, образно-поетична мова.

«На мене картина справила враження, - пригадувала Марина Тарковська, - котре майже неможливо сформулювати. Звичайно, було ясно, це видатний художній твір. Але в ньому розповідалося про нашу сім’ю, про наше з Андрієм дитинство. Я бачила маму на екрані, чула голос батька. В нашій сім’ї не полюбляють з’ясовувати стосунки, виносити на чужий суд глибоко приховані особисті переживання. Але Андрій порушив табу. Недарма у найпершій сцені – епіграфі до фільму – юнак-заїка промовляє: “Я можу говорити!”.

Андрій заговорив у повний голос. Він розповів про маму, про батька, про голодне воєнне дитинство, зігріте материнським коханням. І він так говорив про одну сім’ю, що було зрозуміло, що він розповідає про життя мільйонів сімей. Історія однієї сім’ї, яка зображена на фоні світових історичних подій, стає загальнолюдською. І все-таки для мене – це, передусім, сповідь Андрія».

«Дзеркало» кіровоградський глядач вперше побачив, здається, у травні 1975-го. Вчорашній школяр я на той час ще не уявляв, хто такі Андрій та Арсеній Тарковські. Фільм став для мене і відкриттям, і одкровенням. Відкриттям двох непересічних художників. Одкровенням того, що несе в собі справжнє високе мистецтво. Тоді я лише мовчки дивувався тому, що частина публіки залишає, не додивившись картину до кінця, і без того напівпустий Червоний зал кінотеатру імені Дзержинського. У чому тільки не звинувачували тоді талановитого режисера – в снобізмі і в зарозумілості, в елітарності та надмірній свободі обраної форми, в нескромності та неповазі до глядача. Такі були тоді часи… Однак мене ця картина приголомшила і заворожила. Саме поетичними образами, своєю сповідальницькою інтонацією.

Свою форму сповіді Марина Тарковська знайшла пізніше. 1989 року, три роки поспіль після смерті Андрія, вона підготувала і склала збірку спогадів про брата. А ще через десять років з’явилася її власна книга «Осколки зеркала», котра з невеличких оповідань та новел, як із скалків, відтворює розсипаний у часі та просторі портрет сім’ї. Нелегко, одначе, для Марини Арсенівни йшов цей пошук і осмислення місця кожного з героїв у спільній долі. І вона написала книгу, що виходить за рамки звичайної мемуарної літератури. Сюжет її животворний. Він начебто зростає понад короткими і виразними оповіданнями, де герої перегукуються в діалозі не тільки кровного, але й духовно близького споріднення, як гілки одного стовбура родинного древа. Того ж року вийшла книга спогадів про Арсенія Тарковського «Я жил и пел когда-то…», присвячена десятиріччю смерті поета. Її упорядником також була Марина Арсенівна.

Ось, що вона пише в передмові до цього видання. «Жанр мемуарів читачі полюбляють. Але це надзвичайно важкий і небезпечний жанр. Важкий – тому що перед автором стоїть завдання якомога об’єктивніше і точніше зафіксувати своє враження від зустрічей з людиною, про яку він згадує. Небезпечний, тому що пам'ять недосконала, вибіркова. Майже неможливо відмовитися від свого суб’єктивного погляду на події, і часом мимоволі своє ставлення до того, що відбувається, автор приписує своєму героєві. Небезпечним я вважаю у спогадах припустимість, неперевірені факти і дати. Неприємно, коли довірливі розмови віч-на-віч стають надбанням публіки, коли розголошуються «таємниці» свідком, що опинився поруч. Але ще гірше – обтікання, недомовленість, напівправда. І як бути у таких випадках з етикою, з почуттями близьких? Складне і болюче питання, на котре кожен з авторів відповідає по-своєму».

Досвідчений читач, прихильник мемуарної літератури знає, як часто в цьому жанрі зустрічаються книжки на кшталт «Я і пушкін», «Я і ахматова», «Я і тичина». В книжках Марини Тарковської немає і натяку на це. Шляхетність, з якою вона ставиться до слова, до творчості, до життя взагалі, має кореневий генетичний зв'язок із тими, кого ми величаємо аристократами духу, зі справжньою інтелігенцією, про яку А.П. Чехов писав, що вона народжується тільки в провінції. Творча мета авторки продиктована не бажанням самоствердитися за рахунок інших, не вилити на папір минулі образи і кривди, а зберегти і донести до читача у всій повноті те, що через деякий час вже буде недоступне. Ті «друзки» подій, почуттів, думок, які майже загубилися, розпорошилися у плині часу.

1992 року Марина Тарковська із добрих спонукань запросила на Дні Тарковських московського професора Паолу Волкову. Коли та піднесено виступала перед кіровоградською публікою, ніхто й гадки не мав, що вона може зганьбити цю шляхетну справу. Спочатку як директор Фонду Андрія Тарковського при Спілці кінематографістів Росії, потім як літератор. Не обтяжуючи себе ні моральними, ні науковими принципами, пані професор 2002 року видає друком книжку «Арсений Тарковский. Жизнь семьи и история рода». А два роки поспіль перевидає її під назвою «Арсений и Андрей Тарковские. Жизнь семьи и история рода». Детальний текстовий аналіз цієї книжки приводить до двох сумних висновків. Перший: заслужений діяч мистецтв РФ Паола Волкова, піддавшись спокусі заглибитися в сімейний архів Тарковських, однобічно використала і опублікувала багато (іноді особистого, інтимного характеру) документів без необхідного на те дозволу і коментарю нащадків. Другий: фактографічні та стилістичні помилки просто «золотими розсипами» лежать в тексті книги. Більшість дослідників теми, означеної в заголовках, застерігають: книги П.Волкової не мають права претендувати на достовірність. Більше того: їх фактографічна основа викривлена, а концептуальна – шкідлива. [Зразок тексту від Паоли:”На живописных берегах реки Ингулы, притока северного Буга, в середине XVIII века повелением государыни Елизаветы возвели военный форт - «Крепость св. Екатерины». Дремные заросшие брега Ингулы, что твои малороссийские джунгли...»

Як уже наголошувалося, час і доля не були надто прихильні до Марини Тарковської. Вона втратила брата, батька... Будинки – і в Кіровограді, де пройшло дитинство батька, і в Москві, де виросли вони з братом, – зруйновані. А могли б стати музеями.

Здавалося б, їй є на що ображатися, є над чим горювати. Проте свій біль і гіркоту вона пропускає крізь горнило християнського (православного) милосердя. І хоча в її книгах є сторінки, де вона з явним невдоволенням пригадує чиїсь нерозважливі вчинки, переважна більшість з них наповнені добрими, теплими, вдячними словами. Продиктованими великим почуттям жіночої материнської любові, мудрістю, великодушністю.

«Після тривалих роздумів та сумнівів, - пише М.А. Тарковська, - я дійшла переконання, що повинна говорити всю правду, якою гіркою вона б не була. Скалки, коли їх береш в руки, боляче ранять, але інакше не скласти того дзеркала, перед яким пройшло життя моїх близьких». Така принциповість, безкомпромісність стоять поруч із душевним тактом, чуйністю Марини Арсенівни до тих, кого вона описує. До того ж, усі відомості, що стосуються історії сім’ї, нею документально вивірені. Мені достеменно відомо, скільки архівів їй довелося об’їздити, скільки документів опрацювати, скільки свідків розшукати, аби відтворити ту доволі панорамну картину, у центрі якої звичайна сім’я, що живе за законами свого часу, проте складається з незвичайних, таких, що виходять за рамки цього часу, людей.

Працюючи над книгою, Марина Арсенівна знов і знов заглиблювалася у підтексти поетичних творів батька, роздумуючи над явним і прихованим їх змістом, намагаючись розкрити таїну деяких символів, образів та присвят. Так було, наприклад, і з добіркою із 16 віршів, присвячених такий собі М.Г.Ф. Ось як про це пише сама Марина Тарковська: «Мені уже відомо із віршів, що М. – це Її ім’я, Марія. Що ховається під рештою ініціалів, я дізналася, приїхавши в рідне місто батька, в Кіровоград (колишній Єлисаветград). Там все вирішилося, співпало, встало на свої місця. Там знали її, Марію Густавовну Фальц». Деякі «зернята» цієї тремтливої історії першого кохання юного Арсенія Тарковського допоміг зібрати і я. Під час спілкування з Мариною Арсенівною вражало те, як бережно, шанобливо і чуйно вона поставилася до жінки, якій присвячено більше віршів (а значить, і почуттів), ніж її матері. Одне лише «Її ім’я» чого варте…

Кого б не торкалося перо Марини Тарковської – рідних або знайомих, будь вони відомими чи безвісними, – для всіх вона знаходить відповідну тональність, вишукуючи те найважливіше, що робить їх живими, органічними, часто неординарними і повертає у те вічко історії, яке вони самі і сплели. Великим дарунком проникливому читачеві, усім, хто бажає зануритися в історію рідного міста і краю, є такі глави з другого видання «Осколков зеркала» як «Елисаветградский дедушка», «Реальное училище», «Революционная деятельность Александра Тарковского», «Елисаветградские кружки и их предатели», «Медем», «Первый брак Александра Карловича», «Валерий, Валя, Валюсик» та інші.

В своїй просвітницькій діяльності Марина Тарковська шукає і відстоює ті шляхи, які в умовах сучасного здичавіння і вихолощування культури здатні відвернути подальшу руйнацію культурної і духовної єдності давно генетично з’єднаних культур. На відміну від тутешніх недолугих невігласів, які клянуть «ворожу москальську мову», вона подає інший приклад. Нагадаю її слова, сказані на Хуторі Надія 1992 року.

Батько дуже любив українську мову і вважав її однією з найкрасивіших. Тому що це дивовижно музична, дивовижно добра мова. Він пам’ятав цю мову все життя, говорив українською, можливо, погано, але читав досить вільно. Сторонні люди навіть помічали в його російській вимові своєрідний український акцент. Я вже не кажу про той вплив української культури, яку він сприйняв і передав нам. Всім відомо, що він був «сковороди стом», що він дуже любив поетичну творчість і філософію Григорія Сковороди. Батько був пов'язаний з багатьма українськими сучасними поетами. Зокрема, товаришував з Максимом Рильським, часто бував у нього в гостях. Спілкувався також з Дмитром Павличком, листувався з вашим земляком Володимиром Базилевським.

Родина Тарковських, як відомо, пов’язана родинними узами з родиною Тобілевичів. Першою дружиною Івана Карповича була Надія Карлівна Тарковська. Жінка освічена і обдарована, вона стала йому не тільки дружиною, але й сподвижницею, актрисою, однією з виконавиць «Українських вечорниць» Ніщинського, вперше поставлених в Єлисаветграді. Саме на її честь і назвав свою оселю «Хутір Надія» фундатор українського театру Карпенко-Карий. Нині там розташований літературний музей-заповідник. Тим, що він має такий статус, треба завдячувати також і Арсенію Олександровичу Тарковському. Тепер там, у меморіальній діброві, є кілька дубків посаджених і дочкою поета Мариною Арсенівною.

Вперше вона приїхала до Кіровограда 1989 року. Це було восени. Жовтневий прохолодний вітер натягував хмари, у місті дощило. Але у вітальні відділу мистецтв ОНБ ім. Крупської (нині ім. Чижевського) було тепло і затишно. Зібралися там люди небайдужі, переважним чином, творча інтелігенція – вчителі, журналісти, літератори, художники, архітектори. Вони пам’ятали і шанували талановитого поета-земляка, знали про його любов до рідного міста. Марина Тарковська підтвердила це у своїй розповіді. Зокрема, вона сказала, що батько завжди тремтливо і тепло згадував це місто, а на схилі літ мріяв ще раз побувати в Кіровограді, тепер вона виконує його заповіт.

Як доказ Марина Арсенівна процитувала тоді уривок з листа батька 1972 року: «…Как мне хочется на Украину, в Киев и в мой Кировоград, — я поехал бы на родину за слезами, больше мне в мой город ехать не за чем. Да разве ещё за детством, которое так нужно в старости. Верно, в моём возрасте впадают в детство по влечению сердца. Если и я впаду в него, не удивляйтесь, есть не только пространство — родина, есть и время — родина…».

Тоді ж в одному з інтерв’ю Марина Тарковська висловила і своє ставлення до нашого міста. «Ходжу вулицями міста з особливим почуттям – адже ними ходили колись мій дід та батько. Приємно бачити зараз, як реконструюються будинки, обережно й з любов’ю зберігається стиль старого міста. Сумно, що місто брудне…

Як відомо, без минулого, без історії немає майбутнього. Кожному зрозуміло, що необхідно зберігати історичні та культурні пам’ятки, залучати до цього школярів, студентів – усю молодь. Ваше місто було культурним осередком України. А чи знають про це теперішні мешканці Кіровограда? Чи підтримують ці славні традиції?

Що стосується перейменування, то це повинні вирішувати жителі міста. Я можу тільки висловити свої міркування з цього приводу. Було місто Єлисаветград, його найменування пішло від назви фортеці святої Єлизавети. На мою думку, місту повинно бути повернено його історичну назву».

Потім були відвідини музею-заповідника «Хутір Надія», де в осінньому саду Марині Арсенівні пощастило зірвати з гілки останнє яблуко, що є доброю прикметою в Україні. З її зустрічей, з її бесід з тодішнім директором музею-заповідника Миколою Хомандюком і виникла ідея відзначати в Кіровограді Дні Тарковських. Згодом Марина Тарковська стала постійною гостею нашого міста. А останні кілька років приїздить до Києва вручати міжнародну премію імені Арсенія та Андрія Тарковських кращим українським поетам та кінематографістам.

Александр, Арсений, Андрей…
А.Р.Н – три чарующих звука:
Вдохновение, рана и мука,
А разлука острей и острей.

Александр, Арсений, Андрей,
Три отца моих, три моих сына.
Слышу в имени ясном МАРИНА:
Александр, Арсений, Андрей.

Ці вірші я вперше почув 1992 року, коли в Кіровограді відзначали 85-річчя з дня народження Арсенія Тарковського. Пролунали вони з вуст, на жаль, нині покійного поета і барда Сергія Каплана. Ці рядки найкраще розкривають долю героїні цього нарису – берегині роду і духовної спадщини Тарковських. Вона несе в світ ті культурні традиції, які об’єднують людей на шляху до гуманізму, краси і добра.

Кіровоград, 2014 рік.

Портрет Арсена Тарковського роботи Любові Кир'янової (Кіровоград).

Фото:

Марина Тарковська на "Хуторі Надія".

Марина Тарковська і Микола Хомендюк садять "Дуб родини Тарковських" на "Хуторі Надія".

Воспроизвожу главу из книги о выдающихся женщинах, связанных делами и родословной с Елисаветградщиной - Кировоградщиной, которая, увы, так и не увидила свет. (Александр Чуднов)

ВСПОМИНАЯ ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ…и Васыля СТУСА - Анатолий Василенко

chudnov — Fri, 08 Apr 2016 11:51:35 GMT

Я поступил в начальную школу в городе Сталино, переименованном затем в Донецк, в 1949 году. Время было голодное и холодное, так как многие не имели жилья. Моим родителям, как и другим рабочим химического завода, на котором работал отец, дали по шесть соток земли, десять тысяч кредита, и они своими силами строили дом из самана. Васыль Стус был на три года старше меня. Его родителям тоже дали участок земли недалеко от нас в поселке шахты 10 «бис», в письме к сыну из тюрьмы так сжато и ярко описал это строительство:
«Коли менi було 9 лiт, ми будували хату. I помирав тато – з голоду спухлий. А ми пхали тачку мiсили глину, робили саман, виводили стiни. Голодний був, як пес. Пам’ятаю коржi зi жмиху, якi пекла мама, а менi вiд них геть болiла голова».
Мне вспоминается, как мы по весне ели едва пробившуюся съедобную полевую траву. Абрикосы в лесопосадках не успевали даже чуть-чуть созреть, как мы начисто сметали их повсюду. По карточкам рабочим давали батоны.. Они были какого-то интенсивного коричневого цвета, но мне до сих пор кажется, что вкуснее хлеба я не едал во всей последующей моей жизни.
Чтобы выжить, люди на участках при доме, а также, кто мог, на дополнительных огородах сажали картошку, кукурузу, подсолнухи и другие сельскохозяйственные культуры. Это спасало, но требовало больших трудов всей семьи. Опять же приведу об этом воспоминания Васыля Стуса:
«Усе дитинство моє було з тачкою. То везли картоплю з поля, то з мiшком я ходив на городи – рвали траву – чи то для корови, чи то для кози, то возив вугiлля, збиравши на териконi. Тяжко – жили мало не лопали».

В семейной тачке впереди за оглобли тянули родители, мы же подталкивали сзади. Когда дорога стелилась по ровной местности, было еще ничего, но в гору (а в Донбассе много холмов) толкать стоило многих усилий. В этой занятой бесконечным трудом жизни имелись и светлые моменты, особенно в 50-х годах, когда существовать стало легче. Приятно было собирать урожай кукурузы, выламывая налитые солнцем кукурузные початки. Зерна кукурузы терли на самодельной крупорушке. Кто-то крутил ручку, а двое садились на доску, на которой прикреплялась крупорушка, с обоих концов. Крупа получалась крупная, однако мама ухитрялась делать из нее оладьи, которые мы съедали, думаю, с таким наслаждением, как сейчас едят шашлыки.

А срезав головастые шапки подсолнечника, вся семья усаживалась на распростертой на земле подстилке, и начинался ливень из семечек, выбиваемых палками из стеблей подсолнечника. Потом семечки сушили на крыше сарая. И вот наступал день, когда отец увозил полный их мешок на мельницу, а привозил подсолнечное масло, запах которого ощущался уже на большом расстоянии от дома. Вместе с маслом отец привозил круги серого жмыха, которые тогда для нас являлись аналогом тортов.
При всей тяжести тогдашней жизни, я счастлив, что привык трудиться. В нашем земном существовании много скуки, уныния, страданий, и, поверьте, часто лишь работа выводит из состояния депрессии. «Глаза боятся, а руки делают».
Одевались дети тогда, кто во что мог. На школьных фотографиях тех лет видно, как бедно мы одевались. Опять свидетельства Васыля Стуса:
«Пам’ятаю, як першого костюмчика менi мама пошила сама – десь у четвертому класi. I я душе пишався ним – iз чорного полотна…Першого сукняного костюма менi пошили в 9-10 класi».

Что и говорить про обувь. У дома и на улице мы ходили босиком. Кстати, когда земля становилась теплой, она так мягко пружинила под ногами. Все лето ходили босиком, поэтому растоптанная нога с трудом влезала в обувь, когда осенью отправлялись на учебу.
Однако при всех трудностях большинство детей с удовольствием училось в школе. Тогда существовал культ знания. В нашей семье, как и во многих украинских семьях, с почтением относились к книгам. Помню, еще в начальной школе отец подарил мне на день рождения полного «Кобзаря» Тараса Григорьевича Шевченко. Еще у нас имелась полное сытинское издание сочинений Александра Сергеевича Пушкина, изданное в Киеве. Толстенный том с иллюстрациями, сделанными кем-то из «Мира искусств». К сожалению, он не сохранился. Однажды коза, которую мы, как все держали в те голодные годы, незаметно проникла в дом и уничтожила большую часть страниц. Коза ведь может есть все.

Отец как-то сказал мне, что литературу лучше читать в оригинале. Это стимулировало мое желание наряду с изучением украинского и русского языков овладеть и французским языком. К концу обучения в школе я читал уже адаптированные издания классиков французской литературы.
Родители старались, насколько можно было, создать для нас все условия для учебы. Они отдали нам столько любви, что я до сих пор чувствую себя защищенным в жизни. Убежден, что, если родители хотят помочь своему ребенку во взрослой жизни, то они как можно сильнее должны любить его в детстве.
С любовью относились тогда к детям и учителя. До сих пор помню свою первую учительницу Любовь Федотовну. Мне кажется, что тогда не было «блата», пресмыкательства перед «сильными мира сего». Оценки ставились в зависимости от того, как успевал ученик. Помню, это вызывало недовольство местной верхушки, которое высказывалось в кулуарных пересудах: почему ребенок таких-то нищих учится лучше, чем мой?
Вспоминаю нашего завуча, участника Второй мировой войны. В десятом классе я беседовал с ним о выборе профессии, и он, как мог, старался подготовить меня к будущим испытаниям во взрослой жизни. От него я впервые услышал о людоедстве во время этой войны.
Возможно, уже тогда во мне зрело убеждение в том, что для счастья необходимо, чтобы всегда оставался у меня интерес к познанию. Вселенная бесконечна, а наша жизнь коротка, поэтому познание никогда не может надоесть. Оно, естественно, связано с трудом. Поддерживая друг друга, они делают жизнь человека если не вполне счастливой, то вполне сносной.

Думаю, что это убеждение сформировалось и под влиянием семьи, и под влиянием школы, но в период отрочества еще и под влиянием старших друзей Васыля Стуса и Александра Денисовича.

Они учились вместе с моим старшим братом Борисом в Донецком педагогическом институте, приходили к нам в дом, а летом, прихватив и меня, отправлялись компаний на ставки купаться и загорать. По дороге Александр Денисович читал свои стихи, Васыль Стус обсуждал литературные сюжеты. Тогда определился мой интерес к журналистике и литературному творчеству. Васыль Стус, будущий классик украинской литературы ХХ века и Александр Денисович, будущий член Союза журналистов Украины, стали для меня примером в их стремлении освоить богатства мировой культуры.

Еще помню, что тогда все мальчишки «качали мышцы» после показа на наших экранах трофейного фильма «Тарзан». Наш сосед, уже будучи юношей, убегал в посадку, взбирался на деревья и там старался воспроизводить крик героя джунглей. Я ограничился выжиманием штанги, и поднимал тяжесть где-то на уровне штангиста III разряда. Такой же разряд получил и в шахматах, выступая на городских соревнованиях.
Вспоминая школьные годы, могу сказать лишь в итоге: спасибо жизни за все.

2015. Москва

ФОТОГРАФИИ.

Студент 1-го курса философского факультета Московского государственного университета Василенко Анатолий (1962 г.)
Первый класс. Посредине учительница Любовь Федотовна. Слева от нее Василенко Анатолий (1950 г.)
Василенко Анатолий – дошкольник (1946 г.)
Родители Василенко Свирид Стефанович и Василенко Евдокия Степановна
Василенко Свирид Стефанович в свободное от работы время колдует над виноградом в своем дворе
Построение девятого класса на школьном стадионе. За спиной – здание дома культуры. Василенко Анатолий шестой слева (1958 г.)
Старшие друзья Анатолия Василенко - Васыль Стус (слева) и Александр Денисович (1950-е гг.)